Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 45

— Все целы? — обернулся я.

Одного из нарвских чиркнуло по плечу, и он зажимал длинную ссадину ладонью, да Сеньке пулей сбило шляпу, и он долго крутил её в руках, просовывая палец в новое отверстие.

— Вершком бы выше, и всё, отвоевался бы Сенька, — ошарашенно пробормотал он.

— Ниже, — поправил его Григорий. — Вершком ниже, в лоб.

Раненый пруссак оказался вовсе не пруссаком, а поляком, он бормотал что-то и зажимал рану в груди.

— О, курва, боли як… Умерам… Матка Боска, помож ми… — говорил он, и на губах у него выступала кровавая пена. — Пане, поможце, дайче воде… На мивощь Хрыстуса!

Наша колонна обтекала его с двух сторон, как вода обтекает камень. Мы спешили, опушка была уже близко, а за опушкой погибали наши воины, и помощь в первую очередь требовалась им, а не этому поляку, сражающемуся в чужой армии из-под палки. Я прошёл мимо, как и все остальные, но через пару десятков шагов обернулся, услышав, что раненый затих.

Никодим стоял на коленях возле раненого и поил его водой из своей фляги, пока все шли дальше.

— Брось его! Догоняй! — рявкнул я.

Он поднял на меня спокойный светлый взгляд и виновато улыбнулся, сейчас, мол, догоню.

Выстрел хлопнул из кустов совсем рядом, шагов с десяти, короткий, одиночный, видать, один из сбежавших решил вернуться и отомстить.

Никодим охнул и осел набок, всё ещё с флягой в руке, и вода полилась раненому поляку на лицо и грудь.

Дальше всё прошло стремительно, как в ускоренной перемотке, Григорий бросился в те кусты с тесаком в руке, и оттуда раздался короткий, страшный вскрик, Трифон и Кирилл подхватили Никодима, оттащили за ель, я упал рядом с ним на колени, уже понимая, что рана смертельная, с такими здесь не живут. Понимал, но всё равно делал всё возможное, разрезал рубаху, зажал рану тряпицей.

— Держись, брат, держись, сейчас перевяжем тебя, Францевич заштопает, держись только… — бормотал я сквозь зубы, а Никодим смотрел на меня, тихонько улыбаясь.

— Помнишь? — тихо спросил он.

— Помню, брат, помню, молчи, дыши, силы не трать… — торопливо говорил я.

Он коснулся моей руки и покачал головой, не занимайся, мол, ерундой.

— Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему… — по памяти сказал он строку из псалма.

Улыбнулся ещё раз, кротко и безмятежно, посмотрел куда-то мне за плечо, и глаза его остекленели.

И всё. Даже до баталии не добрались. Вот так, в прогалине с папоротником, раз — и нет человека. Самого светлого из всех, кого я встречал здесь. Да и в той жизни тоже.

Подошёл Иваныч, догнал всё-таки, глянул и молча снял шляпу. За ним стянули шляпы и все остальные. На долгое прощание времени не было, но никто не смел произнести это вслух, так что пришлось говорить мне.

— Несём к приметному месту. Вон, сосна тройная, потом вернёмся, заберём. Похороним по-человечески, — распорядился я.

Отнесли, положили поудобнее, будто ему всё ещё было дело до удобств. Накрыли лицо шляпой, постояли немного гурьбой, молча. Иваныч перекрестился размашисто, наклонился и вытащил у него из-за пазухи зачитанный до дыр Псалтырь.

— Возьми, Вася, — сказал он глухо. — Ты грамотный.

Псалтырь лёг мне за пазуху, рядом с ладанкой. Андрейка Косой вогнал ничейный тесак в ствол сосны, как метку. Поляк в кустах всё просил воды Христа ради, и Егорка, проходя мимо, вылил ему остатки из Никодимовой фляжки. Не ради поляка, а ради Никодима. Довершил начатое.

— Пошли, робятки, спешить надобно, — сказал Иваныч. — Остальное потом всё…

Перед тем как пойти дальше, я оглянулся и посмотрел на эту сосну. Запомнил во всех подробностях. Нашёл бы хоть с закрытыми глазами. В груди тлела неясная обида вперемешку со злостью, на пруссаков, на Никодима, на себя самого, что не уберёг. Злость, которая вела нас через лес, теперь стала другой. Личной.

Егорка шёл и беззвучно плакал, сам того не замечая, Трифон нёс фузею в руках, словно готовился прямо отсюда идти в штыковую. Даже Сенька подавленно молчал.

У опушки нас собрал капитан Далевский.

Он появился из дыма, словно из ниоткуда, пеший, со шпагой в руке, закопчённый, как трубочист, и замахал рукой, собирая роту вокруг себя. Вдоль всей кромки леса строились наши, роты стягивались из чащи ручейками, унтеры мельтешили вдоль строя, ровняя ряды. Справа и слева от нас происходило то же самое, четыре полка резерва собирались заново, как разлитая ртуть. Сколько нас вышло — я не знал, но люди выходили, и продолжали идти, вливаясь в шеренги.

— Заряжай, кто пуст! — прокатилось по рядам. — Не высовываться, ждём!

Я зарядил фузею, встал в первую шеренгу, между Трифоном и Григорием, влился на своё законное место.

В трёхстах шагах от нас стояла прусская пехота. Синие мундиры, белые перевязи. Длинная синяя линия стояла вполоборота к нам, увлечённо стреляя куда-то в дым, мерно и слаженно, как на учениях. Туда, где ещё огрызались остатки второй дивизии. Офицеры верхом маячили за шеренгами, всё поле тонуло в дыму, а на самом краю поля, у горизонта, горела какая-то деревушка, и пламя плясало на соломенных крышах.

Они нас не видели. Они стояли к лесу флангом и тылом, считая лес своим же прикрытием. В какой-то мере так оно и было, лес не давал нашей коннице обойти их с фланга. А они не ожидали, что через эту чащобу пройдёт хоть кто-нибудь.

По нашей шеренге, да и по всем вообще шеренгам ощущалось предвкушение бойни. Вот они. Ждут. Спиной к нам. Они это заслужили.

Из леса, правее нас, продрался верхом генерал-майор Румянцев, без шляпы, ободранный ветками. Бока его жеребца были исполосованы до крови, в гриве застрял репей. Генерал привстал на стременах, оглядел свою бригаду. Все ждали только одного.

— Полки! Товсь! — прогремел над опушкой зычный генеральский голос.

Тысячи курков щёлкнули вразнобой.

— По перевязям бей… Ниже целься… — шелестели по строю советы бывалых.

— Пали!!!

Вся опушка взорвалась огнём, почти в упор, во фланг, в спины, и синяя линия вздрогнула, начала оборачиваться, ломая строй. Было видно, как засуетились чужие офицеры, как задние шеренги бегут, чтобы перестроиться, но не успевают.

— В штыки! Ур-ра!!!

И мы выскочили из леса, все четыре полка, резерв, прибережённый козырь.

Стрела, летящая во дни, нашла свою цель. И этой стрелой были мы.

Глава 24

Бом. Бом. Бом-бом-бом.

Снова бил барабан, мы шагали ровной линией, точно на параде, со штыками наперевес, держа строй. Четыре полка ударили в штыки, аккурат после слитного залпа. Нет необходимости бежать из-за дымовой завесы как попало, это не драка район на район, это сражение двух армий, и здесь решает выучка и стойкость. Поэтому мы шагали под барабан, чтобы ускориться только в самый последний момент.

Пруссаки перед нами суматошно перестраивались в какое-то подобие строя, кто-то, наплевав на всё, стрелял по нашим шеренгам, стоя вне колонны, кто-то даже бросился наутёк, понимая, что ловить тут нечего. Мы подошли как раз вовремя, когда вторая дивизия уже почти дрогнула, генерал-майор Румянцев бросил в бой свежие силы, тогда как пруссаки бились здесь уже часов пять, не меньше.

Даже если бы пруссаки встретили нас фронтом, никаких шансов у них всё равно не было. Злость вела нас вперёд, злость, копившаяся всё утро, теперь выплёскивалась наружу, переполнив нас до краёв.

Я шагал с фузеёй наперевес, лёгкой, как пушинка, длинный острый штык покачивался впереди, словно выискивая цель. Слева шагал Трифон, справа шагал Григорий. Трифон мрачно улыбался, Григорий хищно скалился, и я понял, что тоже улыбаюсь в предвкушении кровопролития. Будто с меня слетел наконец тонкий налёт цивилизации, а осталось только первобытное ясное понимание, или мы, или они. Других вариантов не будет, компромиссы уже невозможны.

Даже и не подозревал, что такое возможно, что я, человек из двадцать первого века, который не то, что убивать, даже и драться-то не любил, буду испытывать эйфорию от того, что шагаю плечом к плечу с боевыми товарищами. Со своими побратимами, любой из которых шагнул бы за мной и в огонь, и в воду, и я для них сделал бы то же самое.