Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 36

Копали там всё больше ночами, на коленях, передавая землю в мешках назад, стараясь не звякнуть лопатой об камень. Каждый чувствовал — развязка близко. Батареи и флот палили по городу нещадно, не жалея ни бомб, ни горожан, и Мемель горел. Местные тушили пожары, а после бомбардировок город горел снова.

Вскоре выпала наша очередь идти ночью на головную сапу. Ночь выдалась туманная и тёмная, и крепость молчала, даже не пытаясь огрызаться из мушкетов, молчала впервые за долгое время. Копали тихо, вслушиваясь в каждый звук, и эта тишина действовала на нервы сильнее любой канонады. Неправильная была это тишина, нехорошая.

— Эх, скорей бы уж… — вздохнул Никифор, но договорить не успел.

Где-то впереди, в темноте, раздался короткий вскрик, тут же грянул выстрел, ружейный, вспышка пронзила белесый туман и пропала, завоняло порохом, и на бруствер головной сапы обрушились тёмные тени, молча, без единого крика, как и положено тем, кто идёт в ночную вылазку за стены.

— Немцы! Вылазка! — истошно завопил кто-то из наших, и позади, в параллели, начали поднимать тревогу.

А я замер с лопатой в руках, понимая, что наши фузеи стоят в козлах в двадцати шагах отсюда.

Глава 19

Тени накинулись всем скопом, внезапно, и в ночной суматохе их казалось гораздо больше, чем было в действительности. Но отступать нам некуда по этим тесным траншеям, и мы вынуждены были принять бой, пока из параллели по тревоге поднималось подкрепление.

Я коротко, без замаха, ткнул выскочившего из-за бруствера немца штыком лопаты в лицо. Остро отточенный штык вонзился в перекошенную усатую рожу, недаром я каждый вечер правил его бруском. Быстро нанёс ещё два удара, в горло и грудь, отпихивая вопящего немца назад, на бруствер. Надо же, восемнадцатый век, а в окопах дерёмся точно так же, как деды в Первую мировую и Великую Отечественную, чем придётся.

В ночном тумане почти ничего не было видно, только смутные обрывки, перекрестья ремней, тусклые отблески на штыках, белки глаз и оскаленные зубы. Мир будто сузился до крохотного пятачка, до одной только траншеи, а всё остальное словно перестало существовать.

Пруссаки наваливались сразу по несколько человек, но узость траншеи работала и на нас тоже.

Ещё один германец запрыгнул в траншею прямо передо мной, поскользнулся на фашине, и мы на один короткий миг уставились друг на друга. Дальше тело сработало само, вбитые зимой рефлексы дали о себе знать. Я ударил первым, до того, как он успел поднять штык. В нём что-то хрустнуло, и противник сполз на дно траншеи, выронив ружьё, а я уже разворачивался к следующему.

В тесноте фузеями с примкнутым штыком особо не поработаешь, несподручно, поэтому в ход шло всё, что попало под руку, лопаты, тесаки, приклады. Трифон, его могучую богатырскую фигуру было видно издалека, вовсю махал кулаками, точно на масленичных гуляниях. Кто-то стрелял, периодически в темноте сияли вспышки, орали по-русски и по-немецки, злобно, надрывно.

— А ну, сынки, к оружию! По одному разбирай! — ревел Иваныч сзади и совал заряженные фузеи в протянутые руки.

Рядом с ним Егорка торопливо заряжал фузеи, точно приставленный механизм, дрожащими руками, но патроны больше не ронял.

Что-то тяжёлое шлёпнулось в грязь у моих ног и зашипело, разбрасывая искры, точно петарда «Корсар». Чугунный шар с дымящимся фитилём, ручная граната. Андрейка Косой среагировал раньше меня, сгрёб её в лапищу и швырнул туда, откуда прилетело. Рвануло снаружи, глухо и гулко, по турам застучали осколки, а с той стороны кто-то завыл, точно раненый зверь.

Я споткнулся обо что-то мягкое, едва не полетев носом в грязь. Мертвец, караульный, один из наших, зарезанный в первые минуты вылазки. Рука сама нашарила рукоять тесака, та легла в ладонь, как влитая, чужой тесак, а всё же один в один, как мой собственный. Прости, братец, мне сейчас нужнее.

Наука, вбитая мне фельдфебелем и Григорием, наконец пригодится, буду сдавать практический экзамен. И лучше бы сдать его на «отлично».

Из тумана выскочил ландмилиционер, немолодой, усатый, пахнущий луком и потом. Он ткнул в мою сторону штыком, выкрикнув что-то на немецком, явно не пожелание доброй ночи. Взмах тесаком, отбивая штык вправо, шаг с уходом, и укол снизу, подлый, в мягкое. Брони нынче не носят, почти не носят, и тесак развалил его брюхо так, что тот выронил ружьё в тщетных попытках запихать кишки обратно. Я даже не смотрел, как он оседает на землю, некогда было.

Второй замахнулся прикладом, выскочив из ниоткуда, как чёрт из табакерки, слишком близко, чтобы уверенно бить клинком. Тут пригодилась уже наука Григория, и я саданул пруссака в колено, а затем двинул в зубы рукоятью тесака. Чистый нокаут, ещё и подоспевший на помощь Сенька поддал ему прикладом сверху..

Рядом, прижимаясь к стенке траншеи, Никодим тащил на себе раненого караульного. Никифор орал что-то дурным голосом и размахивал лопатой, как двуручным мечом, так, что никто не смел к нему подойти.

А потом с фланга, из параллели, ударил ружейный залп, слитный, почти в упор. Шагов с пятнадцати, неровная вспышка рассекла темноту, а следом за этим залпом из темноты выскочил караул.

— Штыками! Коли-и-и! — взревел сержант Белов, подоспевший на помощь как раз вовремя.

И всё закончилось так же резко, как и началось. Где-то в тумане коротко свистнули, пролаяли команду на немецком, и тени схлынули с бруствера, растворяясь в ночной мгле. Унося своих, огрызаясь на ходу, организованно. Вслед им захлопали выстрелы, скорее чтобы шугнуть, не целясь. По времени вся эта схватка заняла едва ли пару минут, но меня не отпускало чувство, что бились мы, как былинные герои, три дня и три ночи. Вымотан я был как раз настолько.

Тишина после боя звенела в ушах. Из параллели притащили фонарь, осмотреть результаты, и в его дрожащем свете стали считать. Двое караульных заколоты, первые жертвы вылазки, один ранен штыком в грудь. Трое землекопов ранены, один тяжело, до рассвета вряд ли дотянет. Неприятель понёс потерь куда больше, но такая уж математика войны. Шестеро пруссаков убиты, один без сознания, которого я саданул рукоятью тесака в лицо. Этого сразу поволокли в тыл, допрашивать. Раненых, по большей части, немцы забрали с собой обратно в крепость.

Я сидел на корточках, привалившись к стенке траншеи, смотрел на свои руки, огрубевшие до состояния старой подошвы, перемазанные в чужой крови, и ждал, пока накатит, как накатило тогда, на марше, когда я застрелил того разбойника. Не накатывало. Колотило, потряхивало от адреналина, всё ещё плещущегося в крови в огромных количествах, сердце бешено стучало, гудела голова, но тошноты не было. И угрызений совести не было, и это пугало меня сильнее, чем что-либо.

В тот раз были тати, случайные, в этот раз против нас выскочили солдаты, молча, по команде, и ушли по команде, забрав своих раненых. Механизм, прусская военная машина. Первый настоящий враг на этой войне, и оказался он таким же как и мы, солдатом. Ландмилицией, ополчением, которое послали в заведомо безнадёжную вылазку, чтобы выиграть немного времени. Они не теряли надежды защитить свои дома и семьи, и потому дрались отчаянно, но мы всё равно оказались сильнее.

— Живой, Вася? Сам как, цел? — рядом со мной присел Григорий, вытирая нож о полу кафтана и убирая его куда-то за штиблет.

— Живой, — отозвался я.

Григорий посмотрел на меня, на окровавленный тесак в моей руке, кивнул каким-то своим мыслям.

— Значит, хорошо выучился, — осклабился он. — Климову магарыч поставь. Да и мне можешь.

— Сочтёмся, — хмыкнул я.

Поставил бы и без напоминаний. За науку.

— Это ж надо, лопатами повоевали, ети его мать! — возбуждённо приплясывая, воскликнул Сенька, но шутку никто не поддержал.

До рассвета мы приводили сапу в порядок, устраняя последствия ночного боя. Ставили туры на место, подбирали инструмент, ровняли бруствер, отчёрпывали воду пополам с кровью. Хоть война, хоть потоп, а норму свою сделать обязан, и мы делали, работая зло и молча. К рассвету сапа выглядела так, будто ничего и не было, остались только бурые пятна крови на фашинах.