Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 2

— Увести, — сухо распорядился майор.

Меня отвязали от ружья, подхватили под руки. Каждое движение причиняло острую боль, ноги едва держали. Если бы не чужая помощь, я бы рухнул наземь прямо там, где стоял.

Теперь я уже не шагал, теперь я еле волочил ноги.

— Всё, паря, всё, закончили с тобой, — забормотал в ухо знакомый голос унтера. — Ты, главное, зла на ребят не держи, все мы люди подневольные, все под Богом ходим…

Захотелось послать его к чёртовой матери, но я сумел исторгнуть из себя лишь невнятное бульканье.

— Да чего ты с ним возишься, — фыркнул другой унтер. — Кабы добрый кто был, а этот… Тьфу.

— Зря ты так, Федька, и этот пообтешется, — возразил первый. — Если экзекуцию переживёт.

— Да мне жена сильнее спину царапала… — со злостью выдавил я.

Оба расхохотались.

— Вишь, шутки шутит, значит, жить будет, — заключил второй, Федька, хотя мне приходилось называть его «господин сержант», даже несмотря на то, что возрастом я был старше него.

Первый, впрочем, был старше, если судить по виду, старше нас обоих, вместе взятых. Почти старик, и тем более удивительно было видеть его в чине капрала, а не фельдфебеля.

В званиях русской императорской армии я разбирался, если оставить за скобками всяких там «обер-квартирмейстеров» и «вице-фейерверкеров». И капрал примерно соответствовал младшему сержанту, командиру отделения. Тем страннее было видеть солдата с такой выслугой лет всего лишь капралом.

Два унтера тащили меня к бане. Я едва переставлял ноги, но всё же старался идти сам, а не висеть у них на руках, пусть даже это причиняло боль. Я давно привык полагаться только на себя, и эпизод с деревенским старостой только укрепил это мнение. Ей Богу, лучше бы стащил там какую-нибудь одежду и ушёл в Петербург. Там уже как-нибудь пропетлял бы, человек с мозгами всегда найдёт, как подняться. Но не в армии, где ценность твоих мозгов стремится к нулю, а всем старшим по званию нужно только одно — чтобы ты заткнулся и выполнял команды. За тебя уже другие всё подумали.

И от этого было ещё тяжелее. Отвык я от армейских порядков. А если сравнивать с той армией, в которой отслужил я, то я провёл год в пионерском лагере.

В холодную баню меня фактически занесли, а не завели, осторожно положили на полок. Осознавать, что эти же люди только что были соучастниками моего несправедливого наказания, было неприятно до тошноты.

Сержант ушёл, капрал остался со мной. Я лежал на полке, отвернувшись к стене и стиснув зубы. Капрал, которого все звали Иванычем, начал осторожно промывать мои раны.

— Ну-ну, паря, успокойся ты уже… — тихо сказал он. — Сам нарвался же, это ж надо, Рамзаю попасться…

Я не ответил. Зашипел только, когда спину пронзил очередной приступ боли от прикосновения холодной мокрой тряпки.

— Видно же, что не дурак, ну… — продолжал Иваныч, игнорируя любые мои реакции. — На, водички хоть попей.

Он сунул мне под нос деревянный ковшик. Толком попить я не сумел, зубы стучали по краю ковшика, меня знобило и трясло. В жизни так хреново себя не чувствовал. И что-то подсказывало мне, что будет только хуже.

Я даже не заметил, как отключился.

Очнулся уже в казарме, если можно назвать так избу, в которой квартировало наше капральство. Вокруг было темно, но я узнал место. Трудно не узнать, когда вокруг храпят так, что хоть иди на тигра охотиться.

— Поди ж ты, проснулся гусь, — послышался удивлённый голос Иваныча. — Ты спи, спи. Ночь на дворе.

Я снова погрузился в блаженное забытье. Снилось мне, что я иду по Невскому проспекту, протискиваясь через толпы туристов, а они внезапно достают из ниоткуда шпицрутены и гонятся за мной. Сон повторялся раз за разом, и каждый раз я просыпался в холодном поту.

Спина на второй день распухла, у меня поднялась температура, меня штормило в лихорадке. Боль стала моей постоянной спутницей, не прекращаясь ни на мгновение. Полковой доктор меня так ни разу и не навестил.

Зато Иваныч, что удивляло меня больше всего, так от меня и не отходил. Мазал мне спину какой-то жгучей мазью, поил водичкой, почти насильно кормил с ложечки. Аппетита не было.

Поначалу мне было неловко, стыдно. Потом я разозлился. Он уже несколько дней неотрывно торчал рядом, положив болт на остальную службу.

— Разрешите обратиться, господин капрал? Чего это вы со мной так возитесь-то? — спросил я в один момент.

Сомневаюсь, что ему было стыдно за то, что он подталкивал меня сзади, когда вёл через строй. Тут явно кроется что-то другое.

— Дурак ты, Васька. Умный, но дурак, — осклабился капрал. — Я думал, хоть розги из тебя дурь-то выбьют, ан нет, крепок лбом нынче солдат.

Захотелось выругаться, но я сдержался. За оскорбление старшего по званию можно нарваться на новую экзекуцию. Да и благодарность я всё-таки чувствовал, хоть и не понимал, зачем ему тратить на меня время.

— Ну вы просветите дурака, господин капрал, — процедил я.

— Подрастёшь — поймёшь, — усмехнулся он в седые усы.

— Так и помру дураком, значит, — проворчал я.

Капрал вытер пальцы тряпкой, бросил её на лавку, строго посмотрел на меня, лежащего на животе. Другие позы мне пока недоступны.

— Может, и помрёшь, — сказал он. — Но не от порки, спина у тебя чистая, без гноя, зарастёт быстро. А в первом же бою. Ты в роте давно?

Я попытался прикинуть. Но не успел.

— Давно. А в строю с тобой никто стоять не хочет, и в бой идти не хотят, — сказал Иваныч. — С задором тебя пороли, с огоньком. За дело пороли. И не за парик вовсе.

— Не понял… — тихо сказал я.

— Ты, барчук, не прикидывайся, — поморщился капрал. — Всё ты понял.

— Никакой я не барчук, — сказал я.

— Да плевать, кто ты там был, — сказал Иваныч. — Главное, что сейчас ты в моём капральстве. Ты сперва потерянный ходил, ну это со всеми рекрутами бывает, проходили, к этому с пониманием. Но всему же меру надо знать.

Я промолчал. Трудно спорить с голыми фактами, да и оправдываться я не собирался. После прибытия в полк я не жил, а существовал, как сомнамбула, на автомате. Вставал вместе со всеми, ел кашу из одного котла, занимался экзерцициями, ходил на работы. Если бы в восемнадцатом веке знали о депрессии, то, может, заметили бы её признаки. Я ни с кем не общался, не шутил, не играл в кости по вечерам. Меня преследовали самые нехорошие мысли, которые я старательно гнал прочь, и мне было просто не до вливания в коллектив.

А как говорится, если ты плюнешь в коллектив — он утрётся, но если коллектив плюнет в тебя — ты утонешь. Правило древнее, как мир.

— Вот и думай, Васька, головой, — назидательно сказал Иваныч. — А вожусь я с тобой, потому что и сам на твоём месте бывал. Были бы у тебя в роте побратимы, так они бы с тобой возились. Шутка ли, через строй пройтись…

— Спасибо тебе, Иваныч, — тихо сказал я.

— Ну вот, уже исправляешься, — усмехнулся он и вышел.

А я остался лежать на животе и думать, как встраиваться в этот мир. Порка меня словно пробудила ото сна, заставила переосмыслить происходящее. Потому что если я всё-таки хочу выжить, нужно осваиваться. Впитывать воинскую науку, как губка. Это я умел, да и прошлый опыт службы никуда не делся.

Значит, поставим себе цели и задачи на ближайшее время, хотя бы на лето тысяча семьсот пятьдесят шестого года. Оклематься от порки. Наладить отношения с коллективом роты. Не подохнуть от дизентерии или простуды.

А если более глобально… Эпоху я знал, по вершкам, но знал. Середина восемнадцатого века, Семилетняя война против Пруссии. Самое её начало, и в полку уже готовились к войне, пусть даже официально Россия её не объявила. Знаю, что закончится она взятием Берлина. Забавно даже, но у меня есть шанс взять Берлин раньше моего деда.

Я напряг все силы, чтобы слезть с лавки, встал, чувствуя, как лопается едва зажившая кожа. Исполосовали меня знатно, и майор Рамзай ещё за это ответит. Ей Богу, ответит.

Глава 2

Заживала спина долго, но всё-таки она зажила. А вот самолюбие кровоточило, не переставая.