День Советского Сурка (СИ) - Хлебов Адам - Страница 4

Я оглядываюсь в поисках одежды. Ничего. Ни штанов, ни рубашки, ни куртки.

Открываю книжицу в кожаном чехле и обнаруживаю, что внутри — паспорт гражданина Советского Союза.

На меня смотрит молодой паренёк, почти мальчишка, с серьёзным, настороженным взглядом. Коротко подстрижен, в пиджаке, при галстуке.

Под надписью каллиграфическим почерком чёрными чернилами выведено:

Фамилия: Кириллов

Имя: Алексей

Отчество: Нилович

Я фыркаю.

— Это что, розыгрыш? — говорю я вслух. — Паспорт из банка приколов?

Я смотрю на следующую страницу. Место рождения — город моего детства. Дата рождения — 14 мая… 1969 года.

— Ха-ха, смешно, конечно.

Даже есть графа «Национальность», в которой указано, что я: русский. Я закрываю паспорт и плашмя кидаю его на кровать.

— Это какой-то квест? — спрашиваю я себя. — Меня разыгрывают? Кто-то нанял эту женщину, снял номер, отпечатал паспорт? Здорово придумано.

Стараюсь усмехнуться, но в душе ощущается тревога. Что-то я не помню, чтобы соглашался на это развлечение.

Я абсолютно уверен, что никому из моих знакомых не пришло бы в голову заказать мне подобное.

Нужно умыться, одеться и отправляться на поиски тех, кто всё это устроил.

Я прохожу в санузел, отворяю маленькую дверь справа от входа — и замираю на пороге.

Всё какое-то… новое, но с дизайном из семидесятых прошлого века.

Стены выложены квадратной белой плиткой.

На полу — что-то типа метлахской плитки, вытертой до блеска в центре.

Видна дорожка, по которой чаще всего ступали ноги.

Умывальник, над ним смеситель с длинным носиком и двумя отдельными вентилями.

Рядом с умывальником — поддон. На стене — душевая лейка на длинном гибком шланге.

Я таких санузлов даже в старых фильмах не видел.

Но не эта полуантикварная обстановка меня жутко пугает. Дело в том, что я вижу в отражении зеркала другого человека.

Там не я.

Я хочу кричать, но не могу.

Из отражения на меня пялится парень лет восемнадцати — двадцати, больше похожий на того, чью фотографию я видел в паспорте.

Я провожу рукой по лицу. Гладкая кожа, нет щетины. Я касаюсь ладонью макушки — волосы густые, тёмные, без единой седой пряди. Я смотрю на кисти — они кажутся мельче, чем я помню, пальцы тоньше.

На левой руке отсутствует шрам, который я получил в детстве, напоровшись на жестяной лист на крыше.

Внутри меня что-то обрывается.

— Нет, — говорю я, но из горла выходит только сиплое рычание. — Нет, нет, нет!

Я отступаю от умывальника, пятясь назад.

Снова беру паспорт с кровати. Раскрываю. Место рождения — город моего детства. Дата рождения — 14 мая… 1969 года.

Примерно шестьдесят лет назад?

Как такое возможно? Ничего не соображаю, голова идёт кругом.

Бросаюсь к окну, тяну шнурок, поднимающий жалюзи вверх. В глаза бьёт яркий, слепящий, солнечный свет.

Я не чувствую ничего, кроме ужаса, который разливается внутри меня. Он заполняет грудь, поднимается к горлу, будто не даёт дышать.

Я смотрю на свои руки и вижу мелкую противную дрожь.

Бросаю взгляд в окно. За ним — город Москва.

Но она другая…

Понимаю, что это не квест.

Это не шутка. Я вчера не нажрался, а захлебнулся в реке, пошёл ко дну!

И теперь я здесь. Комната начинает плыть перед глазами.

Москва за окном чужая. По тротуару идут редкие прохожие.

Узнаю очертания стадиона «Лужники» — он стоит там же, где и всегда, но без купола.

Прямо напротив окон — железная дорога. Пути тянутся вдоль гостиницы, и по ним идёт поезд.

Старый, с товарными вагонами, которые я видел только в фильмах про войну.

Поезд тащится медленно, почти беззвучно, и я слышу только мерный стук колёс.

По дороге едет допотопный самосвал МАЗ.

Рядом — «Жигули», «Москвич». Никаких иномарок. Никакого Третьего кольца. Вместо него — пустое пространство.

Слышу гудок тепловоза.

Я не узнаю этот мир, но понимаю, что это всё — настоящее.

Люди. Машины. Поезд.

Здесь должен быть другой ритм! Москва за окном какая-то сонная, ленивая, неторопливая.

Но так не бывает!

Каждый гражданин России знает, что Москва — сумасшедший город, с вечно бегущими жителями и гостями столицы, стремящимися во все направления вселенной и одновременно в никуда.

Движение в столице не прекращается ни на мгновение.

Здесь должны летать электрички МЦД!

Может, всё это снится? Закрываю глаза. Открываю. Ничего не меняется. Поезд всё так же тащится по рельсам, и стук колёс отдаётся в ушах.

Я вспоминаю Верховенского. Его мерзкую улыбку. То, как он радостно помахал мне рукой, когда я захлёбывался водой.

— Я не должен был выжить, — шепчу я. — Я утонул…

Обхватываю голову, сажусь на стул и пытаюсь думать. Надо найти одежду.

Дежурная сказала — завтрак с семи утра. Сколько сейчас времени? Где мой телефон?

Ищу глазами. Ах да… Тут, верно, нет телефонов.

Хорошо, какой сегодня день? Меня осеняет! Радио!

Я оглядываюсь на стол, на паспорт, на карту гостя. Я подхожу к репродуктору на стене.

Кручу шляпку-регулятор до упора. Из динамика доносится приятный женский голос.

— … А сейчас прослушайте увертюру ко Второму концерту для фортепиано с оркестром Сергея Рахманинова. Исполняет…

Тягучая музыка заполняет номер.

Терпеть не могу классическую музыку. Она навевает тоску и вызывает головную боль.

Но сейчас — я не узнаю себя. Я реально слушаю. У меня мурашки по коже от этого дурацкого Рахманинова.

Или всё это мне кажется?

Мне почему-то становится себя очень жаль. По щеке течёт слеза. Музыка звучит очень-очень драматично!

Рахманинов помог мне всё понять!

Мне жаль себя, потому что кажется, что я сошёл с ума!

Дежурная по этажу — никакая не служащая отеля «Юность», а дежурная медсестра в психушке.

Да-да, именно так. Моё сознание отказывается верить, что я в дурке!

Поэтому-то мой больной разум и рисует мне картинку того, что я вернулся в юность, в тело этого пацана.

Вот это я попал… Вот попал так попал, полная жопа!

Паспорт снова попадается на глаза, меня накрывает волна гнева, отшвыриваю его в сторону, и он улетает куда-то за кровать.

Выключаю радио. Тишина помогает сосредоточиться.

Ну, ладно. Дурка так дурка. Я вытираю слёзы и беру себя в руки.

Встаю с кровати. Иду в санузел. Нужно умыться и почистить зубы.

Не худа без добра. Зато в дурке можно выспаться и на работу не нужно ездить.

Трёхразовое питание, приятное окружение… Я уже представляю, как буду спрашивать Наполеона, почему он не женился на своей бабе Жозефине.

Ни пасты, ни зубной щётки я, конечно, не нахожу. Нет и полотенца с халатом. Ну правильно, это вам не отель «Националь», господин Кириллов.

Горячей воды тоже нет.

Вытираю руки о простынь.

Отправляюсь на поиски одежды. Подхожу в коридорчике к платяному шкафу, открываю — но меня ожидает разочарование. Шкафчик абсолютно пуст.

Блин!

Неужели я совсем без одежды?

Хотя бы больничную пижаму в психушке должны выделить?

Под кроватью обнаруживаются кеды с носками и кожаный чемодан!

Тёмно-коричневый кофр из кожи на молнии.

В детстве у моих родителей был точно такой же. Тяжёлый, громоздкий, пахнущий пылью.

В последний раз я его видел, когда отец перевозил в нём книги на дачу во время ремонта, а потом он там так и остался.

На верхней части кофра — две широкие ременные стяжки, которые проходят через хромированные пряжки.

Чёрная пластмассовая ручка на металлическом основании. Я вытягиваю чемодан из-под кровати и торопливо раскрываю.

Провожу рукой по поверхности — зернистая, с едва заметной фактурой, похожей на растрескавшуюся землю.

Нажимаю на замки. Один за другим раздаются металлические щелчки. Вытаскиваю пряжки из скоб, откидываю крышку чемодана.

Внутри — одежда. Сложенная стопкой, аккуратно, как будто кто-то готовил этот чемодан специально для меня.