День Советского Сурка (СИ) - Хлебов Адам - Страница 36

Я ловлю за рукав официантку, которая проносится мимо с пустым подносом.

— Наташа обещала мне место оставить. Я Алексей.

Сую ей в руку ещё пять рублей.

Она качает головой:

— Да, сейчас организую.

Через десять минут мы сидим вдвоём за отдельным столиком, перед нами бутылка водки, две рюмки, закуска.

Соседи, которым я вчера рассказывал про то, как нужно строить бизнес, сидят у меня за спиной.

Я слушаю, как пьянеющий Николай изливает мне душу.

Он говорит быстро, сбивчиво, то и дело хватается за рюмку, опрокидывает в себя, не жуя.

— Ты не понимаешь, Лёха… Ты вообще не поймёшь меня, — он таращится на меня мутными глазами. — Я же для неё… Я ради неё готов всё! Понимаешь? Всё! Она бы у меня как у Христа за пазухой жила! Я её на руках носить готов! А она…!

Он стучит кулаком по столу, рюмка подскакивает. Соседние столики недовольно озираются. Я молчу.

— Я же её к родителям привёл, — продолжает он, и голос его становится жалобным, почти детским. — Прямо так и сказал: «Мама, папа, это Марина». А она… она взяла и при них заявила! Представляешь? Говорит: «Николай, я пока ничего серьёзного к тебе не испытываю». При родителях! Я прямо там, чуть под стол не сполз. А она сидит, улыбается, как ни в чём не бывало.

Он хватает рюмку, наливает, ещё выпивает залпом, закусывает огурцом, морщится, но продолжает:

— А я, между прочим, без пяти минут коммунист! — говорит он с вызовом, глядя на меня так, будто я пытаюсь оспорить его вступление в партию. — У меня всё будет! Папа в райкоме, сразу после вступления в партию на хорошее место определят. Она бы не работала вообще! Шубы, машины… У неё бы жизнь была — полная чаша! Вот где она сейчас, Лёх? А? Я тебя спрашиваю!

Он замолкает, смотрит в свою рюмку, потом поднимает на меня мутный взгляд:

— А она… вон с казачком свалила! Понимаешь? С этим… с певуном! Тьфу! — он готов плакать. — Он же ей ничего не даст! Ну, спел, ну, усищи закрутил? Трахнул и… И всё! А я… я же в жёны хочу её взять, Лёх! Понимаешь!

Я сам уже в лёгком подпитии.

Вокально-инструментальный ансамбль на месте и играет песни восьмидесятых.

Мелкий мужичок с лысиной и патлами, торчащими в сторону, похожий на Джузеппе из советского фильма «Буратино», поёт «Дельтаплан».

— Коля, мне нужно на танцпол. Я хочу танцевать.

Николай жестикулирует, пытается помешать мне.

— Нет. Ты будешь пить со мной! Я знаешь кто?

— Знаю, второй секретарь комитета комсомола. Я станцую и вернусь. Хочешь — вместе пошли?

Встаю, пошатываясь, направляюсь к танцполу. Старого киевского болельщика я не вижу. Очень хорошо. Может, хотя бы вечером обойдётся без мордобоя?

— Наивно это и смешно,

Но так легко моим плечам.

Уж зовёт меня в полёт

Мой дельтаплан, мой дельтаплан.

Расставляю руки, как крылья. Имитирую полёт. Мне кажется, я плыву.

— Вот я надену два крыла

И ближе ты, и ближе ты.

Меня любовь оторвала

От суеты, от суеты.

Мне кажется, я плыву в небе, закрываю глаза. Я расслабился, постараюсь никого не задеть и ни с кем не подраться.

Но…

Меня всё равно толкают в спину. Подавляю в себе желание ответить, но меня толкают снова, на этот раз грубее и настойчивее.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это.

— Это всё ты виноват, кобелина! Это ты на мою Маринку глаз положил! Сволочь!

Николай хватает меня левой за грудки, а правой замахивается, и его огромный кулак обрушивается мне в подбородок.

Перед глазами всё плывёт. Я теряю сознание.

Пацанский ( в хорошем смысле без бандитизма) стол в ресторане в то время.

Глава 17

Непохой урожай

День 3

Гимн Советского Союза уже привычно врывается в моё сознание.

— Союз нерушимых республик свободных, сплотила навеки Великая Русь…

Я уже прекрасно понимаю, где я, вспоминаю, что со мной происходит.

— Да здравствует созданный волей народов!

Я открываю глаза и вижу потолок. Белый, с едва заметной трещиной, которая идёт от угла к люстре.

26 июля 1987 года.

— Единый, могучий Советский Союз!…

Я лежу голый. Под простынёй. Простыня — грубая, колючая.

Я провожу рукой по телу — сухой, целый, без ран.

Блин! Я же вчера набухался, подрался с Николаем, который решил, что я виноват в его проблемах с Мариной.

Баран тупорылый! У тебя проблемы с ней, потому что она тебя не любит и видит в твоём папе только ресурс.

Как только она получит своё повышение по комсомольской линии, она тут же свалит.

Гимн всё ещё звучит:

— В победе бессмертных идей коммунизма…

Я встаю, прикрываясь простынёй, тянусь к радиоретранслятору и выключаю звук.

Похоже, что день снова повторяется.

На кровати никаких следов пребывания следователя по особо важным делам Горемыкина.

Сейчас дежурная будет стучать и возвращать паспорт с картой гостя.

Вот он, стук: короткий, настойчивый, почти агрессивный: три удара, пауза, ещё три. Стучат в дверь.

Замираю на секунду, потом смотрю вниз на себя. Вспоминаю, что голый.

Я хватаю простыню, обматываю её вокруг бёдер и плеч, как римский патриций, поворачиваю задвижку и открываю дверь.

На пороге стоит та же женщина, что и вчера. С надписью на значке: «Дежурная».

Строгое лицо, высокие скулы, глаза смотрят так, будто я уже в чём-то провинился.

В руках она держит мой паспорт в мягкой обложке.

Я перехватываю паспорт.

— И вам доброго утра! — отвечаю ей.

Женщина замирает на секунду.

Она хочет что-то сказать, но я захлопываю дверь прямо перед её носом.

Хочу вернуться в номер.

Но снова слышу стук.

Возвращаюсь, распахиваю дверь.

— Что за хамское поведение? Видимо, ваши родители совсем не занимались вашим воспитанием!

— У вас всё? Выговорились? Вы же не можете ни дня прожить без того, чтобы не налаять на кого-нибудь!

Дежурная отворачивается и, уже уходя, бросает через плечо:

— С вами всё ясно, товарищ. Так вы далеко пойдёте. Завтрак внизу, в ресторане, с семи до восьми тридцати. Карту гостя не забудьте!

Я хочу ответить ей вслед, но решаю промолчать.

Просто смотрю ей в спину.

Она скрывается за поворотом. Сегодня снова двадцать шестое июля. Даже не нужно смотреть газеты — эта женщина стучит в дверь и каждое утро произносит одну и ту же фразу.

Скоро за окном будет проезжать поезд с товарными вагонами. По улице перед гостиницей проедет самосвал марки МАЗ.

Я прожил два одинаковых дня. Сегодня будет третий. Мне всё ещё обидно за то, что Марина каждый раз обводит меня вокруг пальца.

Я собираюсь сменить тактику и добьюсь ночи с ней, даже если мне придётся прожить этот день тысячу раз.

Нужно что-то придумать, чтобы не дать казачку флиртовать с ней со сцены.

В памяти всплывает картина, как она уходит с казачком, её смех, её взгляд, скользящий мимо меня. Я чувствую, как внутри закипает злость.

Сегодня я приложу все усилия, чтобы её трахнуть. Да, я сделаю это. Я отведу её в видеосалон на эротику, если понадобится.

Пусть смотрит, пусть возбуждается. Сегодня казачок её не получит.

Начну готовится с самого утра. Сегодня я заработаю много денег, найду букет, от которого она просто обалдеет.

Мой букет должен быть настолько роскошным, что цветочки этого усатого урода покажутся настоящим веником!

Я быстро одеваюсь. Рубашка, брюки, куртка. Выскакиваю из номера и снова сталкиваюсь с мужиком в шляпе. Блин, надо помнить о нём!

Дипломат из его рук выпадает! Сейчас будет неприятный звук лопающихся бутылок коньяка, а потом по этажу распространится аромат «Арарата», который почему-то путают с «запахом клопов».