Бабник: Назад в СССР (СИ) - Роман Фабров - Страница 29

— На каком экране? — сузила глаза Инна. — Как в телевизоре?

— Ну… ну, на похожем. Только плоском, как тетрадный лист, и его можно носить с собой. Или держать на ладони.

Воцарилось молчание. Мишка что-то бубнил про плоский телевизор, пытаясь представить его себе. Инна смотрела на меня пристально, как будто искала во мне признаки сумасшествия.

— И как же эта… штука называется? — наконец спросила она.

Я глубоко вздохнул. Сейчас будет самое сложное.

— Это называется… Сеть. Всемирная паутина. Или, проще, Интернет. Это как… невидимая паутина из проводов и радиоволн, которая опутала всю планету и соединила все книги, фильмы, фотографии и музыку в одно целое.

— И там все друг с другом говорят? — прошептал Мишка, но в его голосе слышалось недоверие.

— Со всеми, кто захочет. Учёный из Новосибирска может за минуту поговорить с учёным из… ну, из Англии. Школьник может найти друга в другой стране и переписываться с ним хоть каждый день. Как по переписке в «Пионерской правде», только в тысячу раз быстрее и проще.

Они сидели заворожённые. В их глазах я видел непонимание технических деталей, но они были им и не нужны. Они ловили суть: идею связи, идею знания, доступного каждому.

— Здорово… — протянул наконец Мишка. — Это как в фантастическом романе Ефремова.

— Это точно коммунизм, — добавил он.

Я горько усмехнулся про себя: «Нет, Миш, это называется капитализм в его самой продвинутой фазе. Но тебе этого сейчас не объяснить».

— В общем, — поспешно закончил я, чувствуя, что зашёл слишком далеко, — это всё фантастика, конечно. Может, когда-нибудь лет через сто и придумают. Я просто… в книжке одной читал. Западной. Запрещённой. Так что вы вообще ничего не слышали, поняли?

Мишка сбегал и ещё налил чаю уже нам троим, его волновали более насущные проблемы.

— Лёх, а там в этом твоём будущем… пельмени вкусные делают?

Я рассмеялся: — Ещё какие, Миш. Ещё какие… И лимонад. И даже борщ.

Ночь окутала лагерь. Костёр весело потрескивал, отбрасывая причудливые тени на наши лица. Мы сидели, погружённые в свои мысли, когда из темноты появилась Мила с гитарой в руках.

— Лёшка! — улыбнулась она. — Я там гитару попросила на время. Подумала, может, споёшь что-нибудь?

Я немного смутился от неожиданности.

Сразу возник вопрос: а что петь-то? Из песен моего времени не нашёл ни одной, чтобы потом не оправдываться за слова… Вспомнил батю. Он любил в машине послушать песни своей молодости и частенько ставил их мне, когда возил меня в спортшколу. Только слова бы вспомнить… Мы тогда с отцом вместе подпевали его любимым артистам. Ну как подпевали? Мы просто орали слова песни, никого не стесняясь. Особенно мне нравилась одна, которую и в это время можно спеть… Подкрутив колки на слегка расстроенном инструменте, я взял первые аккорды и запел:

«Там, где клён шумит над речной волной, говорили мы о любви с тобой…»

Услышав звуки музыки, меня со всех сторон обступают ребята из отрядов, а также вожатые и воспитатели. Инна гордо сидит и всем своим видом показывает остальным девочкам, мол, это мой молодой человек, и если кто-то сунется не в свой огород, то горько пожалеет. Впрочем, меня такое поведение только забавляет.

Вот ведь, нашлась собственница, — подумал я. — Прямо собака на сене какая-то. Интересно, на что она рассчитывает? Ну, поцеловались пару раз — и что из этого? Она же обычная малолетка, коих в этом лагере пруд пруди, да и посимпатичнее есть представительницы. Мне что теперь, ещё три года ждать, пока она подрастёт? Вот уж нет. Эту нашу вожатую Марину я бы склеил ещё в начале смены, вот только что-то долго привыкал к новому телу да и местным реалиям. Но не беда, скоро я покину этот лагерь, а там свобода. Я даже зажмурился от этих мыслей, что лезли в голову, пока я развлекал малолеток.

Закончив петь, я попытался вернуть гитару Миле, но все вокруг зашумели, прося спеть ещё чего-то.

«Вот же неугомонные детишки, — зло подумал я, глядя на стаю пионеров. — Настойчивые какие!»

Опять встал вопрос: что же им спеть? Вспомнил ещё одну песню своего детства. Ударил по струнам и запел: «Она любит пугливую речь, аппликацию леса в реке вертикальной, её почерк машинный, наскальный, её профиль, как сон тишины».

Дети разом притихли. Стихи абсолютно отличались от того, что звучало из радиоприёмников в это время. Они казались просто набором слов, и я, кстати, никогда даже об этом не задумывался. Мне казалось, что и так вроде всё понятно, о чём песня. И вот только сейчас, произнося слова этой песни, до меня наконец-то начало доходить, каким же полуфабрикатом кормила эстрада моего времени. Ну а что? Пипл хавает, — подумал я, начиная петь куплет:

«Ты узнаешь её из тысячи, по словам, по глазам, по голосу», — повернул голову и увидел глаза Марины Александровны, нашей вожатой. Они были словно с какой-то поволокой, а по задумчивому лицу стало сразу понятно, что она в данный момент находится где-то очень далеко, в своих девичьих грёзах.

«Её образ на сердце высечен, Ароматами гладиолуса», — закончил я петь припев не отрывая взгляда от вожатой. Она, похоже, заметила, что я как бы делаю вид, что пою эту песню ей, и немного смутилась. Не знаю, покраснела ли она, так как при свете костра это было сложно разглядеть. Но, скорей всего, именно так оно и было, потому что она сделала вид, будто смотрит куда-то в сторону, на макушки стоящих вокруг пионеров.

«Ну ладно», — улыбнулся я про себя, — «проверим тебя на целомудренность, снежная королева» — и продолжил петь песню с дебильным текстом:

Она любит речные часы,

Позывные дождя в полутёмной беседке,

Осень тянется в запертой клетке

Долго-долго, до самой весны.

Вожатая не сдавалась. Хотя искоса и бросала заинтересованный взгляд в мою сторону, делая вид, что следит за порядком. Однако я видел, как та нервно мнёт поясок своего летнего платья. Тут я решил совсем обнаглеть, да так, чтобы Инка заревновала. Поднялся с гитарой и ещё громче запел:

«Ты узнаешь её из тысячи,

По словам, по глазам, по голосу,

Её образ на сердце высечен,

Ароматами гладиолуса…»

На «гладиолусах» я уже стоял возле неё, и наши взгляды встретились. Я подмигнул вожатой и улыбнулся, но не потому, что мне было смешно или я хотел поиздеваться над девушкой. Нет. Просто вспомнил ещё одну песню.

Поправив ремень от гитары и откашлявшись, снова запел, глядя пристально в глаза Марины:

«Льёт ли тёплый дождь,

Падает ли снег —

Я в подъезде против дома

Твоего стою…»

Эту песню, как оказалось, знали практически все пионеры, и кто как мог, подпевал мне, хоть многие и не попадали в ноты. Мишка со своим звонким голоском тоже не отставал от всех, старательно хлопал в ладоши и пританцовывал на месте.

Когда песня закончилась, зрители этого маленького концерта захлопали в ладоши. Я картинно поклонился три раза и вернул Миле гитару. Больше петь не хотелось, да и не шло больше ничего на ум по правде говоря. Пионеры обиженно загудели, понимая, что концерт окончен. А я что? Я не нанимался веселить публику, поэтому, не обращая внимания на недовольных, просто сел рядом с Инной.

Девушка откровенно была на меня зла. Как же так? Я пел песни и не для неё? Этого она мне не готова была простить и, демонстративно толкнув меня, она встала и ушла, гордо задрав нос. Ну так, собственно, именно этого я и добивался. Не было у меня никакого желания продолжать наши, хоть и пока сопливые, отношения после пионерского лагеря. А портить девке жизнь не хотелось. Так что лучше сразу порвать, так сказать, малой кровью и забыть навсегда, тем более, как я понял, учиться она в другой школе и вообще не из нашего с Мишкой района.

Мой приятель недоуменно смотрел на эту картину, не понимая, что происходит. «Совсем ребёнок ещё», — мелькнула мысль. Пока его ещё мало заботят все эти выкрутасы отношений с девушками, да и сомневаюсь, что в его голове даже присутствуют такие мысли.

— Лёх, а чего она убежала-то? — глядя вслед Инне, поинтересовался Мишка.