Киноманьяк 3 (СИ) - Выборнов Наиль Эдуардович - Страница 21

— «Золото дураков» — не бургер, а сэндвич, — заметил Марк, до этого не проронивший ни слова. Все удивленно посмотрели на него. — Что? Мне жаль, что Король умер. Он тоже был рокером и шел против системы. Он стал таким известным, потому что сломал прежний порядок.

— Элвис-то? Ха, — Мартин отмахнулся, — он был игрушкой в руках собственного продюсера. Может, в молодости он и был бунтарем, но умер он в рабстве.

— Может, смерть для него и была бунтом? — не отступал Марк.

Пока Мартин с Марком спорили об Элвисе, ко мне повернулась Роза:

— Элвис разбил моей маме сердце, когда стал толстяком, а потом еще и умер. Она только о нем говорила всю жизнь, до сих пор его слушает. Если ты станешь звездой, а потом растолстеешь, твои фанатки тоже расстроятся.

— Я бы предпочел, чтобы на мои фильмы ходили мужчины, а не женщины.

— Ну хорошо. Тогда… «Оскара» тебе тоже не видать. Как тебе такое?

— Не переживай, для «Оскара» я всегда готов. Можно сыграть печального толстяка. Мартин напишет сценарий.

— О да, твой друг явно знает, каково это, — съязвила Роза.

— Что? — Мартин услышал упоминание своего имени и прервал спор с Марком. — Что я знаю? Каково это, быть толстым? Но я не толстый. Немного в теле, да, но это не жир, это от алкоголя… Я просто заплыл.

— Нет, я о том, что ты очень печальный человек, Мартин, — с сочувствием проговорила девушка.

— Поверь, я стану счастливым, как только люди начнут ходить на мои фильмы, просто увидев в трейлере мое имя, — режиссер повернулся к официантке. — Яйца с беконом и черничный пирог, пожалуйста. И еще кофе, конечно.

— О да, кофе пригодится. Мы слишком поздно вернулись со съемок, — жаловался Кристофер, — а потом этот шум… я не мог уснуть до самого утра.

— В машине выспишься, — отмахнулся Мартин.

— Мы могли снять драку у клуба за час, а снимали три, — продолжал Кристофер уставшим, почти безжизненным голосом. — До сих пор не понимаю, зачем нам такая куча дублей.

— Я независимый режиссер, студия не покупает мне пленку, поэтому я должен снимать каждый эпизод хирургически выверено. Ты видел фильмы Дона Сигела, «Грязный Гарри», например?

— Да, — кивнул Кристофер.

— Мерзкий фашистский фильм, — Роза сложила руки на груди. — Для белых стариков, застрявших в пятидесятых.

— Неважно, — огрызнулся Мартин. — Дон Сигел изобрел современный экшен. Я подсмотрел некоторые его приемчики и понял, почему сцены насилия в его фильмах так… развлекают.

— О чем это ты? — Кристофер оживился. Интерес прогнал сонливость.

— Студийные режиссеры снимают драки неинтересно. Казалось бы, на экране льют кровь, а мне насрать! Почему так? Не отвечайте, — он возбужденно ударил по столу ладонью, и все испуганно отпрянули, кроме флегматичного Джорджа. — Это риторический вопрос. Студийные лакеи не имеют личного почерка. Они передают информацию о событии, о действии, но теряют суть. А суть… в самом насилии. В жестокости. Его нужно смаковать. Передавать особенным образом. В деталях, в монтаже. Каждая драка — это история в истории, событие само в себе, понимаете, о чем я, народ?

— Ты ведь и «Отпор» так снимал, — заметил я. Мне вспомнилось, как мы снимали драку на ринге с Коннором. Мартин тогда поймал на пленку каждый удар разными дублями.

— Верно. Поэтому все экшн-сцены в «Турне» я буду снимать так — и никак иначе. Возможно, иногда мы будем не высыпаться из-за этого. Но поверьте, оно того стоит!

— Главное, чтобы мы не опаздывали на концерты, — равнодушно сказал Джордж. Он вальяжно развалился на диване и курил, пуская дым в потолок. — Поэтому не обижайся, если мы бросим вас и уедем в следующий город. Концертная программа и мои фанаты важнее, чем твои голливудские амбиции.

Мартин хотел возразить, но промолчал.

Пока мы ждали заказ, музыканты разговорились, обсуждая свой вчерашний концерт, к ним подключилась Роза. Я же начал говорить с Мартином и Кристофером, вся наша толпа галдела, все вели друг с другом перекрестные диалоги. На мгновение мне вспомнилась открывающая сцена в «Бешеных псах» Тарантино. Можно было бы пошутить, объяснив значение песни «Как девственница», но Мадонна еще даже свой первый альбом не выпустила.

Когда нам принесли еду, рты оказались заняты завтраком, и гвалт голосов затих. Я начал слышать речь спортивного комментатора с телевизора, по которому шел бейсбольный матч. До меня быстро дошло: шел повтор вчерашней игры.

«Тревожный момент, заставивший трибуны поволноваться: Боб Бун выронил матч. Казалось, удача покинула наших спортсменов, но не тут-то было! Фрэнк Макгроу подал, возможно, лучший мяч в своей карьере и выбил страйк-аутом ведущего нападающего 'Канзас Сити Ройалс».

Макгроу забросил свой коронный фастбол «Пегги Ли». Как пошутил сам Макгроу, это был самый медленный фастбол в истории, ведь ему потребовалось целых девяносто семь лет, чтобы достичь домашней базы.

Именно так закончился решающий матч Мировой серии. Наши Филадельфийцы впервые за девяносто семь лет стали чемпионами Америки, лучшей командой в мире!'

Я слушал, увлеченно поедая бургер, и смотрел матч, но ничего не понимал, хоть это и выглядело интересно. А вот настоящий Джошуа наверняка разобрался бы в матче, он явно играл в бейсбол. Мышечная память этого тела сохранила движения, необходимые любому, кто отбивает мяч битой.

Позавтракав, мы оставили чаевые, расселись по машинам и тронулись в сторону выезда из Филадельфии. Следующая остановка — Балтимор в Мэриленде. По моим прикидкам, доехать до него мы должны были за полтора, максимум два часа, а по факту нам потребовалось целых четыре.

Во-первых, мы долго не могли выехать из Филадельфии. По всему городу проходили парады и шествия, люди, переполненные радостью, перекрывали целые улицы. Дороги наполнились машинами, бесконечно сигналящими в небо, и отовсюду играла музыка. Мартин с воодушевлением снимал это торжество. Мы простояли целый час в пробках, прежде чем выехали за пределы ликующей Филадельфии.

Затем полтора часа мы ехали в следующий город. Равнинные пейзажи сменились осенними лесами и многочисленными реками. На подъезде к Балтимору пришлось постоять немного в пробке перед постом, заплатить кассиру и проехать дальше — трасса сужалась, опускалась все ниже и ниже, пока мы не въехали в подземный тоннель, проложенный под заливом. В нем мы снова застряли: широкая дорога сузилась всего до двух полос, машин было много, а места мало, что закономерно привело к километровой пробке. Мы словно пытались пролезть сквозь бутылочное горлышко.

В этом туннеле я чуть не сошел с ума. Жарко, тесно, поток еле двигался, и я не понимал, сколько времени мы тут проторчим. Радио сбоило, эфир прерывался, а кассет с музыкой мы не взяли. Кристофер дремал на заднем диване. В какой-то момент Мартин оживился:

— О, а ведь из этого можно слепить эпизод. Как тебе идея, а? Я гений.

Машины стояли без движения, поэтому Мартин вышел наружу, обошел мой «Олдсмобиль», открыл багажник, взял свою камеру и начал снимать — стабилизатором выступил капот автомобиля, на который он поставил камеру. Снял меня, недовольного и утомленного, смотрящего на бесконечный затор. Затем он ушел вперед на поиски машины «Слипстрима» и, видимо, заснял их.

Через полчаса мы выехали из «балтиморского бутылочного горлышка» и въехали-таки в город. Как и Филадельфия, Балтимор переживал не самые лучшие дни. Особенно меня поразила вездесущая ржавчина.

Долгое время мы ехали по докам, наблюдая за работой гигантских портовых кранов, рыжих из-за коррозии металла. Некоторые гавани оказались заброшенными, на приколе стояли корабли — они буквально разваливались, ржавчина и морская соль разъедали их, истончая железо. Когда мы прибыли в центр, картина особо не изменилась, наш «Олдсмобиль» проезжал мимо заколоченных жилых домов и разграбленных магазинов с выбитыми витринами. По улицам слонялись чернокожие — как я заметил, это был город, в котором жили преимущественно такие американцы. Сразу же вспомнился «фашистский», как его назвала Роза, «Грязный Гарри». В начале фильма Клинт Иствуд застрелил трех негров, грабящих банк. Я поделился своими мыслями с друзьями.