Петербургский врач 5 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 7

Палец его лёг на сургучную нашлёпку.

— Печать казённая. Вскрывать конверт в пути вы не имеете никакого права. За то спрос особый. Доставите как есть, в целости. Счастливого пути, господин Дмитриев.

* * *

Историческая справка: Бюрократический аппарат и правовые нормы Российской империи начала 20 века

Правовое государство и пределы власти высших особ

В восприятии эпохи начала 20 века часто преобладает стереотип о Российской империи как о государстве абсолютного волюнтаризма, где приказ высокопоставленного лица (вплоть до членов императорской фамилии) мог мгновенно отменить действие любых законов. В действительности государственная машина империи представляла собой предельно жесткую, формализованную бюрократическую систему. Мелкое и среднее чиновничество функционировало на основе многотомного «Свода законов Российской империи» и строгих ведомственных уставов, нарушение которых каралось независимо от титула просителя.

Ценз для назначения «зауряд-врачом»

Звание зауряд-врача не являлось произвольным или декоративным наименованием. Это был четко регламентированный статус Военного ведомства. Согласно «Своду военных постановлений», зауряд-врачами в период военных кампаний могли назначаться исключительно студенты медицинских факультетов Императорских университетов или Военно-медицинской академии, прослушавшие не менее четырех курсов. Назначение на эту должность лица без документального подтверждения соответствующего медицинского ценза могло квалифицировалось как должностное нарушение.

Государственный контроль и система «начетов»

Главной причиной бюрократического сопротивления при попытках продавить незаконное назначение был страх должностных лиц перед Государственным контролем — независимым ревизионным органом, обладавшим колоссальными полномочиями.

Статус зауряд-врача давал право на получение казенного жалованья, а также значительных командировочных и подъемных сумм при отправке на театр военных действий. Если в ходе плановой ревизии Госконтроль обнаруживал, что делопроизводитель оформил назначение в обход уставных требований, финансовая выплата признавалась незаконной. В таких случаях применялась жесткая практика «начета» — вся неправомерно выплаченная сумма (достигавшая сотен рублей) принудительно вычиталась из личного жалованья и будущей пенсии чиновника, поставившего подпись. Отказывая в незаконном назначении даже влиятельному покровителю, столоначальник в первую очередь защищал себя от финансового краха и даже от уголовного преследования.

Компромисс

Даже такие фигуры, как принц А. П. Ольденбургский (Верховный начальник санитарной и эвакуационной части, курировавший Красный Крест), чья властность и крутой нрав были хорошо известны в столице, де-юре не имели полномочий единолично отменять пункты Военного устава. Письмо или неформальное распоряжение от покровителя воспринималось бюрократией как недостаточное основание, подлежащее возврату с формулировкой «за неимением законных оснований».

Принудить чиновника к нарушению инструкций мог лишь крайний уровень непосредственного, физического или карьерного давления со стороны «высокого лица» (угроза немедленного увольнения с «волчьим билетом», отправка на фронт и т.д.), когда этот страх перевешивал страх перед возможной ревизией. Однако даже в случаях вынужденного подчинения бюрократический аппарат стремился придать нарушению какую-нибудь более-менее легальную форму.

* * *

Неисторическая справка (в виде картинки)

Глава 3

Дел оставалось на один день, и пришлось расписать его по часам. Жаль, что все бегом, но деваться некуда.

Надо попрощаться кое с кем. Ехать не хочу, лучше записки. Написал коротко Татаринову, что еду на фронт с санитарным отрядом Красного Креста, дело решилось внезапно, подробности при встрече, если она когда-нибудь будет. Добавил, что после возвращения с меня обещали снять циркуляр. Больше ничего, хватит. Перечитал — нормально. Не любовное, черт побери, послание.

Лыкову написал в том же роде, но подлиннее. Поблагодарил за участие в моих делах, сообщил про отъезд и обещание снять неблагонадежность.

Мысль о третьей записке пришла в голову неожиданно. Сперва я даже засмеялся, потом решил, что все-таки напишу. Жак! Вот уж свела судьба! Отправил его в нокаут на арене цирка под вспышки магния, но через минуту он жал мне руку и цитировал Гюго. А потом пришел ко мне в больницу и предложил приходить в его спортзал. И вот теперь, когда я перебирал в уме, с кем стоит проститься, его широченная физиономия всплыла сама собой, и, к собственному удивлению, всплыла с теплотой. Странное, конечно, дело. Написал по-французски, коротко, в зал на Стремянную. Уезжаю надолго и далеко, на войну, как приеду, может, будет больше времени, научу его бить кулаками, а он мне расскажет, как правильно использовать адские удары савате. Подписался одним именем, без фамилии и без слова «доктор». Он поймет.

Записки унес мальчишка-посыльный. Сунул ему гривенник, велел разнести по адресам и на словах ничего не передавать. Парень кивнул, зажал монету в кулаке и убежал, прыгая через лужи.

Теперь аптека и лавки. Список довольно большой, и все, к сожалению, нужное.

В магазине на углу первым делом взял часы. Карманные, на цепочке-шателене, с белым эмалевым циферблатом и отдельной секундной стрелкой в окошке внизу. Продавец удивился, что мне нужна именно секундная, а не просто хорошие часы с боем.

— Считать буду, — сказал я. — Удары.

— Какие удары, позвольте?

— Сердечные.

Он не понял, но переспрашивать не стал, только кивнул и завернул покупку. Часы на цепочке. В операционной руки заняты, поэтому часы должны висеть на виду, и ронять их в кровь не годится. Пульс под наркозом считают каждую минуту, дыхание тоже. Легко можно прозевать, как человек уходит. А под эфиром или хлороформом это происходит тихо, без крика, дыхание делается реже, реже, и все. Без секундной стрелки можно не уследить.

Стетоскоп выбирал дольше. На прилавке лежали деревянные трубочки Лаэннека, гладкие, точеные, похожие на маленькие рюмки без дна. Хорошая вещь для тихого кабинета, где приложил ухо к одному концу, другой к груди, и слушаешь сосредоточенно, в полной тишине. На войне такая трубочка может быть бесполезна. В шуме, в суматохе, когда раненых несут одного за другим и кругом стонут, нужен гибкий, с двумя ушными оливами и резиновыми трубками, чтобы прижать и отрезать себя от грохота. Я попросил именно такой. Провизор покопался в шкапу и достал лучший (по его словам), немецкой работы, с черной мембраной и тугими пружинами на дужке. Я вставил оливы в уши, приложил к собственной груди, послушал. Тоны шли отчетливо, чисто. Беру.

Иглы и шприцы взял системы «Рекорд», стеклянные цилиндры в металлической оправе, с притертым поршнем, который ходит мягко и не пропускает. Несколько штук, разного объема, запасные иглы к ним, толстые и тонкие, и все это уложил в плоский металлический футляр, который заодно послужит стерилизатором. Залил воды, прокипятил прямо в нем на спиртовке, и готово, инструмент чистый. Казенные иглы тупятся о кость, ржавеют, ломаются в самый неподходящий момент. Шприцы бьются на неровной дороге, стекло есть стекло. Свой собственный набор в железной коробке на фронте стоит дорого. Это я понимал хорошо.

Резину брал придирчиво, перебрал чуть не весь запас. Трубки разного диаметра, жгуты, все немецкое, эластичное, дорогое. В деньгах я, слава богу, не нуждался. Дешевая казенная резина на морозе трескается и рвется в первую же неделю, а в Маньчжурии зимой, говорят, мороз лютый.

С лампой вышло сложнее, тут пришлось подумать. Электрический карманный фонарь у меня уже был, тот самый, с которым я ходил в дом и к Извекову, и к Нелидову… фонарь взломщика, короче. Светил он неплохо, достаточно ярким пятном, но батарея садилась быстро, а где в Маньчжурии добыть новую, кто знает. На операцию ночью с ним не встанешь, погаснет на середине и привет. В лавке мне показали штормовую керосиновую лампу «летучую мышь», с жестяным рефлектором и плотным стеклом, которое не задует на ветру. Надежная, простая, керосин найдется в любой дыре, даже в той, в которую еду. Взял.