Петербургский врач 5 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 48

— Кто с порезами, прижмите чем дали и держите! — крикнул я в коридор. — Само остановится. Зажали и не отпускаем.

Проводника зацепило крепче прочих. Ему рассадило щеку и шею над воротником, длинно, наискось. Крови налилось много, он сидел, привалившись к стене, белый, и зажимал шею ладонью. Я отвел его руку, глянул. Большие сосуды целы, иначе бы он уже не сидел. Рваный лоскут, длинный порез. Прижал тампон, примотал бинтом наспех, через голову, чтоб держало. На станции зашью я или кто-то другой, не раньше.

А потом появилась проблема побольше.

Зуров лежал на спине, на полу, в сознании, но серый, губы без кровинки, на лбу испарина. Зубы он стиснул и молчал, только смотрел на меня тяжело

В бедре, с наружной стороны, торчал кусок дерева. Не пуля, а длинная щепа, в палец толщиной, вошла глубоко, наискось, под мышцу. Мда, повезло, что называется. Обшивку разнесло, и обломок ее, острый как кол, влетел в ногу. А вот был бы в шинели, как полагается… Но что теперь-то.

Кровь шла темная, густая, обильно, но без фонтана. Скорее крупная вена или венозная ветвь в мышце. Неприятно, но не бедренная артерия, иначе разговор был бы совсем другой.

Тащить щепу здесь, в полутьме, на полу мотающегося вагона, нельзя. Выдерну, и может залить так, что не остановишь. Пусть сидит, где сидит. Она же пока и затыкает. Лучше несколько минут подождать

Резиновым жгутом я перетянул бедро выше раны, затянул до исчезновения кровотечения. Плохо, но выбора не было. Я отметил время в голове. Долго так держать нельзя, но до станции дотянем.

— Терпи. Сейчас не трону. Доедем — вытащу, там свет и стол. Здесь не дам, кровью изойти можно.

— Тащи, чего там, — выговорил Зуров сквозь зубы. — Что я, баба.

— Баба не баба, а лучше так. Лежи.

Он усмехнулся и закрыл глаза. Но лицо бледное, весьма и весьма.

Остальные в купе вроде были целы. Несколько порезов — не в счет.

Убитых в нашем вагоне не было, и это походило на чудо. Палили вдоль состава, сквозь доски, почти в упор, а попали только в четверых легко. В инженера, фон Зигеля и проводника. Зурову досталось хуже всех.

Поезд между тем сбавлял ход. За окнами в темноте поплыли огни, желтые, дрожащие, потом ярче. Вдоль путей потянулись строения, темные, приземистые. Колеса застучали по стрелкам, состав качнуло вправо, влево, и он пополз вдоль длинной платформы под редкими фонарями. Засвистел паровоз, коротко и хрипло. Лязгнули буфера. Встали. Доехали все-таки без второго обстрела. Повезло.

Станция была скорее не станция, а укрепленный пост. Разглядел я это, когда выбрался на платформу. Кругом, в темноте, угадывались земляные валы, поверх них торчали бревенчатые стенки с прорезями. На углах стояли вышки, и на каждой за дощатым бруствером темнел силуэт часового. Брустверы скорее всего там двойные, с насыпанной в промежуток землей, для защиты от пуль. Хотя не уверен, что это спасет от винтовки.

Станционное здание было обложено снаружи мешками с песком до окон второго этажа, и окна светились слабо, сквозь щели в ставнях. Вокруг лепились низкие постройки, казармы, пакгаузы, конюшни, все за общим валом, как маленькая крепость посреди черного пустого поля.

По платформе уже бежали люди с фонарями. Солдаты в шинелях пограничной стражи, с винтовками.

Появился и их начальник. Ротмистр пограничной стражи, немолодой, с темным обветренным лицом и седыми усами, при маузере в деревянной кобуре. Кравцов, как он назвался после.

Пока раненых сносили на платформу, выяснилось, как все вышло. Мину хунхузы заложили под путь, как водится, но рвануло не так, как они хотели. То ли заряд был слаб, то ли не весь взорвался. Рельсы уцелели. Взрывом только покалечило груженую песком платформу, которую толкал паровоз. Но не настолько, чтоб она перестала ехать. В общем, повезло. Если б она своротилась с пути, то все — поезд встал со всеми вытекающими последствиями. Даже ехали мы быстро, хотя паровозу было бы вполне по силам толкать ее, совсем побитую и искорёженную, десяток миль до станции. Вот это, наверное, картина. Ночь, тишина, кромешная темнота. И в ней едет что-то с жутким лязгом и скрежетом, высекая искры. Более демоническую картину трудно представить.

Но увы, заряд на пути — это было еще не все. Хунхузы били прицельно по паровозу, по будке, понимая простую вещь: встанет паровоз, встанет и весь состав. В будке было четверо. Машинист, помощник, кочегар, и при них военный комендант, унтер с револьвером и винтовкой, посаженный туда все контролировать. Сидел он у бокового смотрового окна, следил в темноте за путями и, называя вещи своими именами, стерег бригаду. Чтоб машинист с помощником, как начнется пальба, не побросали рычаги и вообще делали то, что нужно.

Машиниста убило сразу, первыми пулями, наповал, как ни прятался за мешками с песком. Следом положило кочегара. Помощник получил пулю в плечо, комендант в ногу, но оба остались в строю. Помощник, раненый, не дал поезду встать, прибавил ходу и погнал прочь от засады. А комендант встал к топке вместо убитого кочегара и, истекая кровью, кидал уголь. Так и довезли нас до станции.

Кроме паровозной бригады, в теплушках убило еще двоих солдат. Пуля сквозь дощатую стенку находит человека не хуже, чем в открытом поле.

На посту был свой лазарет, при гарнизоне, и при нем врач. Раненых внесли туда, в длинную комнату с беленым потолком, керосиновыми лампами по стенам и четырьмя столами под клеенкой. Пахло карболкой и йодоформом, привычно, по-больничному. От этого запаха мне самому стало спокойнее. Теперь работа, а не ожидание неизвестно чего.

Раненых набралось порядочно, со всего состава, не из одного нашего вагона. Поделили так. Пулевые взяли на себя фон Зигель (да, он сказал, что будет работать, несмотря на ранение, кремень человек), Назимов и здешний военный врач, по фамилии Гончар, у троих рук на это хватало. А я брал то, в чем понимал лучше прочих. Дерево.

К счастью, Назимов доверился мне в этом вопросе.

Главная закавыка была вот в чем. Пулю обычно найти проще, она одна, она в канале, ее видно или прощупать зондом, хотя слепое зондирование пулевого канала может и навредить. Рентгена, понятное дело, здесь нет.

А щепа от обшивки идет в рану не одна. Большой кусок видит каждый. Беда в мелочи. Вместе с крупной щепой в мякоть набивается труха, опилки, занозы, которых глазом не разглядеть. Останется такая в глубине, и через три дня рана нагноится, пойдет флегмона, и хорошо, если ногой отделается человек, а не жизнью. Дерево в ране хуже железа. Железо тоже не подарок, но с деревом не сравнить.

Гончар поглядел на меня с сомнением, когда я разложил на столе свои инструменты.

— Чем доставать будете? Пинцетом по одной? Так вы до утра в одной ноге прокопаетесь, а их вон сколько.

— Не по одной, — сказал я. — Сейчас покажу. Дайте только синьки метиленовой. Есть у вас? В дороге была своя, и тут, думаю, тоже найдется.

Синька действительно нашлась, и в поезде, и в здешних припасах. Склянки темного стекла с притертой пробкой.

Я подошел к солдату с распоротым предплечьем, в рану которому набило дерева. Рана была широкая, рваная, я уже выбрал пинцетом, что видел, две крупные щепки и несколько помельче. На глаз чисто. Но я знал, что это может быть не все.

Развел я синьку послабее, водой, и залил раствором всю рану, до краев. Подержал так с полминуты, чтоб впиталось. Синька садится на дерево жадно, оно пьет ее, как промокашка чернила, а живая ткань гораздо хуже. Потом обильно промыл рану чистой кипяченой водой, смывая лишнее.

И тут стало видно. По мясу, на дне раны и в ее карманах, проступили синие точки и черточки. Яркие, будто нарисованные. Мелкие занозы, опилки, труха, которых минуту назад глаз не различал, теперь горели синим, каждая на виду. Бери пинцетом и доставай.

Вот и доставал я их одну за другой. Что синее, то дерево, то вон. Гончар стоял рядом и смотрел, как смотрят на удачный фокус, с завистью и недоверием.

— Хитро, — сказал он наконец. — Это где ж так делают?