Петербургский врач 5 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 41

В отличие от длинной и плавной океанской волны, байкальская волна (из-за пресной воды и замкнутости водоема) — короткая, крутая и злая. Высота может достигать 4–5 метров. Она бьет в борта часто, как кувалда, вызывая жесточайшую бортовую качку, из-за которой лопались стальные крепления вагонов.

2. Култук

Ветер, дующий с южной оконечности озера. Разгоняет самую высокую волну. В отличие от Сармы, он начинается постепенно, нагоняя свинцовые тучи и долгую, изматывающую бурю, которая могла длиться сутками.

3. Баргузин

Ровный и сильный ветер, дующий поперек озера (с востока). Он воспет («Эй, баргузин, пошевеливай вал»), но для моряков означал тяжелую поперечную качку.

II. Смертельное обледенение (Борьба за остойчивость)

В ноябре ледокол «Байкал» сталкивался со своим главным ужасом — обледенением (местные называли это «осенец»).

В ноябре вода еще открытая (+1…+3 °C), но температура воздуха уже стабильно минусовая (-10…-20 °C). Во время шторма ураганный ветер срывает верхушки волн и обрушивает на судно тонны водяной пыли.

Эта вода мгновенно замерзает на надстройках, леерах, шлюпках и трубах. За пару часов шторма на верхних палубах могло намерзнуть от 50 до 100 тонн льда.

У парома с поездами и так был очень высокий центр тяжести. Лед наверху делал судно еще более валким. При сильном крене оно могло просто не выровняться и перевернуться вверх килем.

Поэтому при шторме в ноябре почти вся палубная команда выгонялась наверх. Матросы, привязанные страховочными тросами (шкертами), рискуя быть смытыми за борт, часами рубили лед топорами, ломами и пешнями, чтобы спасти корабль.

III. Почему солдат нельзя было выпускать в трюм?

Ситуация, когда вагон весом в 20 тонн срывается с талрепов, была классическим кошмаром паромной переправы. Казалось бы, в соседних теплушках сидят 400 здоровых солдат. Почему не выпустить их помочь?

По законам физики, морского дела и военной психологии это привело бы к гарантированной массовой гибели.

1. Фактор «мясорубки» (Пространство)

В трюме парома проложены три пути. Расстояние между стенками соседних вагонов — очень маленькое. Зазоры между крайними путями и бортом корабля тоже минимальны.

Если 20-тонная махина начинает бесконтрольно перекатываться, она сметает всё. Если бы в этот узкий коридор хлынула толпа солдат, вагон просто размазал бы десятки людей по переборкам и соседним составам.

2. Безумие и паника (Психология)

Контингент 1904 года — неграмотные крестьяне. Для них гигантский железный пароход с ревущими машинами — это нечто демоническое. Они сидели в полной темноте (свет в теплушках гасили из-за пожароопасности), их рвало от качки, они слышали жуткие удары волн и скрип металла.

Если в момент наивысшей паники (шторма) открыть двери — произойдет слепой животный исход. Солдаты ломанутся к узким лестницам (трапам), ведущим наверх. Начнется давка, они затопчут друг друга и полностью заблокируют пути спасения.

3. Невозможность командования

В реве урагана и грохоте железа толпой невозможно управлять. Чтобы закрепить вагон, нужна не слепая масса в 50 человек, а пять-шесть человек, которые будут слушать четкие команды, работать с талрепами и точно бить чугунным башмаком в долю секунды между кренами. Паникующая толпа просто не даст им подойти к механизмам.

4. Армейские уставы (Засовы снаружи)

Согласно «Уставу о перевозке войск по железным дорогам», двери теплушек на перегонах и переправах закрывались на внешний засов.

* * *

Глава 15

…Мысовая встречала туманом. Он лежал на воде плотно, и сквозь него проступали жёлтые пятна фонарей и чёрные туши пакгаузов. Из этой мути доносился перестук молотков и короткие сиплые гудки. Забайкальская дорога принимала состав на свой берег.

Спешка тут чувствовалась во всём. Из нутра парома выдёргивали вагоны, по одному на берег, на твёрдые рельсы. Маневровый паровозик, такая же кукушка, как на прошлой стороне, пятился к воротам трюма, цеплял, дёргал, тянул. Сцепщики бегали с фонарями и орали через весь причал. На берегу под парами стояли два свежих паровоза. Им предстояло принять вагоны и собрать из них поезд заново.

По путям сновали железнодорожники, лазали под буфера с молотками, простукивали колёса, проверяли сцепки. Собирали состав не кое-как, а строго по порядку. Паровоз, за ним классные вагоны, дальше теплушки с солдатами, а в хвосте платформы под брезентом. На той стороне Байкала мы ещё были тыл. Тут начиналась дорога к войне, и порядка она требовала иного.

Где-то за станцией протяжно ревел маневровый, ему отзывался другой. Гремело железо, шипел пар, перекликались люди.

Наши высыпали на перрон. Зуров с Горшковым курили у вагона, оглядывая станцию. Назимов и Суворин держались у пакгауза и толковали о чём-то с местным дорожным начальством. Солдат из теплушек выпустили под присмотром унтеров. Те после пережитого на озере ада разминались, топали сапогами, и как обычно бегали с чайниками к кубовой за кипятком. Всё, как на любой стоянке, только больше напряжения и суеты.

Станция жила, как растревоженный муравейник. Казаки верхами стояли вдоль путей, лошади переступали. Неужели даже здесь надо так охранять, подумалось мне. У пакгаузов толклись люди с бумагами, что-то сверяли, тыкали карандашами. Ходили патрули. Полное ощущение, что фронт уже не где-то там, за тысячи вёрст, а вот за этой стеной тумана, рукой подать.

Но Маньчжурия действительно была близко.

На берегу, помимо прочего, стояла артиллерия — дожидалась своего часа отправки. Рядом с пушками длинные ящики, и на боках у них чернела трафаретная краска, цифры и буквы. Над всем этим висели прибитые к столбам таблички. «Съёмка воспрещена». Буквы в половину аршина, чтоб издали видать.

И вот тут-то я увидел Стрелецкую.

Ночь она пережила не лучше прочих — помимо прочего, она лазила с нами в трюм, фотографировала эпическую битву с обезумевшим вагоном. На скуле теперь ссадина. Каракулевая шапочка набекрень. Но на ногах она держалась твёрдо, выражение лица — суровое и сосредоточенное. В руках у неё был тот самый «Кодак», складной, с кожаными мехами, что растягивались гармошкой. Она его раскрыла, навела и щёлкала всё подряд.

Снимала с азартом человека, который ночью боялся утонуть, а к утру решил, что раз уж уцелел, то грех не воспользоваться. Она фотографировала причал-вилку, с которой рельсы уходили прямо в воду, на паром. Сам паром, бело-чёрный, в наледи по самые трубы включительно. Пушки и те самые ящики с трафаретом. Всё, что попадало в видоискатель и блестело фактурой.

На таблички она не глядела. Наверное, полагала, что это все написано не для нее.

Аппарат у неё был хорош, дорогой, заграничной работы. Она перематывала плёнку рычажком, складывала мехи, переходила на три шага и раскрывала снова. Работала быстро, рука набита. Снимет, черкнёт что-то в книжечку огрызком карандаша, и дальше.

Сказать ей, что этого делать нельзя, я не успел.

Трое в форме направились к ней через пути. Шли не торопясь, но и не медленно. Впереди двигался офицер. Походка у него была довольно-таки странная. Спину он держал очень прямо, правую ногу ставил как-то скованно, будто берег.

По погонам жандарм, ротмистр, из управления железных дорог. Лет сорок на вид, довольно высокий, выше меня. Лицо серое и мятое, как у человека, который вторые сутки не спит.

Предполагая нехорошее, я направился к Стрелецкой, но жандармы меня опередили.

Ротмистр подошёл к журналистке, остановился перед ней, оглядел сверху донизу.

— Аппарат сюда, — сказал без всякого вступления. — И извольте предъявить документы.

— На каком основании? — Стрелецкая прижала «Кодак» к груди обеими руками. — Я при исполнении служебных обязанностей. Я корреспондент «Русского слова». Вот моё удостоверение, извольте видеть. Печать имеет право, и общество имеет право знать, какой ценой и каким героизмом наша армия идёт на фронт.