Петербургский врач 5 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 39

Людей в трюме было всего несколько человек. При Сарме главная угроза для парома не грузы в трюме, а обледенение. Волны захлестывают верхнюю палубу, вода на ветру мгновенно замерзает, и корабль покрывается сотнями тонн льда. Он намерзает неравномерно, создавая огромную дополнительную парусность, в которую упирается ураганный ветер.

Если лед не сбивать, центр тяжести уйдет наверх, и паром перевернется кверху брюхом (сделает оверкиль).

Поэтому объявили аврал. Все свободные руки сейчас находились наверху, на ледяном ветру, и топорами, ломами и кувалдами крошили лед…

Но потом все стало совсем плохо.

Двадцатитонный вагон в дальнем углу, тот, что под завязку набили снарядами и патронными ящиками, сорвало с креплений. Лопнули все стяжки разом, металл не выдержал рывка. И теперь эта махина при каждом крене с чудовищным визгом катилась по рельсам на несколько саженей в одну сторону, замирала и катилась обратно. Туда и сюда. Молот в сорок тысяч фунтов, который ищет, где ударить.

Боцман и трое матросов кинулись к нему с тяжеленными чугунными башмаками и цепями. Они не первый год возили груз через озеро и не пытались удержать чудовищную махину руками — это самоубийство. Надо сделать другое — поймать момент.

Когда корабль переваливался с волны на волну, вагон на какую-то секунду замирал, прежде чем покатиться в обратную сторону. В этот миг нужно было успеть всё сразу: подбить под скат башмак, накинуть на проушину пудовую цепь и в два оборота затянуть винтовой талреп, чтобы намертво прижать сталь к палубе.

Только рук катастрофически не хватало. Пока боцман совал башмак под колесо, двое матросов надрывались, пытаясь поднять и зацепить тяжелую, скользкую от солидола цепь. Секунда уходила. Корабль кренился. Вагон с чудовищным скрипом наваливался на башмак, толкал его по рельсу, высекая искры, и снова срывался в накат, вырывая железо из рук.

Они кидались, отскакивали, снова кидались. Один матрос не успел отдернуть руки, когда цепь дернуло, ободрал ладонь и выругался.

— Семеныч! — заорал матрос, перекрывая грохот. — Солдатню выпустить надо! Их там четыре сотни сидит без дела! Навалимся всем гуртом, удержим!

Боцман не обернулся. Он стоял, расставив ноги, вцепившись в скобу, и не сводил глаз с кренящегося борта.

— Цыц! — рявкнул он. — Выпусти их, дурака кусок. Они в темноте, на качке, под колеса полезут, как телята. Половину передавит, остальные с ума посходят и нам мешать будут. Пробовано уже.

Он снова кинулся к вагону. Матросы успели было подбить под колесо башмак, но на следующем крене махина с разгону вышибла его, как щепку, и башмак, кувыркаясь, улетел в темноту и где-то звонко ударился о борт. Цепь, которую успели накинуть на ось, лопнула с сухим треском, и обрывок ее хлестнул по переборке в палец от головы боцмана.

Вагон снова пошел в накат, грохнул о что-то, искры брызнули из-под колес.

— Беги наверх! — крикнул боцман одному матросу. — В салон, к господам офицерам! Скажи, борт пробьет, ко дну пойдем! Пускай идут пособить, кто может! Бегом!

— Я лучше с палубы кого позову! — матрос испугался разговаривать с офицерами больше, чем взбесившегося вагона.

— Делай, что тебе говорят! — рявкнул боцман. — На палубе сейчас жуть! В метре ничего не видно и не слышно! Пока ты соберешь хоть пятерых, уйдет пятнадцать минут! А вагон сейчас борт проломит!

Матрос метнулся к трапу, споткнулся на качке, упал, разбил лицо о ступеньку, вытер рукой кровь и полез наверх.

* * *

Дверь салона распахнулась. На пороге стоял матрос. Лицо в крови, она текла из рассеченной брови по щеке, по подбородку, капала на бушлат. Он держался за косяк и хватал воздух ртом, и голос у него сорвался почти до хрипа.

— Господа офицеры! Вагон сорвало! В трюме! Борт пробьет, и все, потонем! Подите помочь, Христом богом прошу!

И тишина. Только всеми забытый граммофон выл да за бортом ревело. Люди смотрели на матроса и не двигались. Люди растерянно смотрели на матроса.

Вода за бортом — градуса четыре, не больше, осенний, почти зимний Байкал. В такой воде человек живет минуты три, ну пять, если крепкий. Потом руки перестают слушаться, и все. Шлюпки в такую волну не спустить. То есть выбора, по сути, никакого нет. Либо удержим вагон, либо мы все на дне.

— Идем, господа! — крикнул я и побежал к двери. — Чего тут думать.

Люди побежали за мной. Сперва Оболенский, ему, как мне показалось, стало очень интересно. За ним Зуров, Горшков, Смирнов, и другие. Да почти все из мужчин, кто был здесь. Даже фон Зигель пошел, хотя мог бы из-за возраста и остаться.

А еще за нами следом прибежала Стрелецкая с фотоаппаратом. Ну как это — возможное кораблекрушение, и без нее!

Вниз вел узкий железный трап, скользкий от воды. Спускались, держась за поручни. Внизу нас встретил ад. Темнота, грохот, рев. И этот вагон, который как раз пошел в очередной накат и пронесся в нескольких саженях, обдав нас ветром и искрами. Люди застыли. Кто-то выругался, кто-то перекрестился. В этой темноте, под качку, под крик солдат из соседних теплушек, не боящиеся пуль и взрывов их благородия растерялись.

Боцман что-то выкрикнул, но люди не сдвинулись с места.

— Господа! — заорал я, перекрывая грохот. — Чины оставили наверху! Тут командует он! — Я ткнул пальцем в боцмана. — Слушать его и делать в точности, что велит! Без рассуждений! Иначе утонем все вместе!

Судя по лицам в полумраке, сработало. Боцман это тоже понял.

— По двое к талрепам! — захрипел он. — Цепи вон, у переборки, тащи сюда! Башмаки кто покрепче берите, вон лежат!

Первый раз не получилось. Один из нас (не офицер, не знаю, кто он) не выдержал, метнулся к колесам раньше времени, вагон еще катился, и его едва не подмяло. Боцман заорал на него последними словами в русском языке. Смысл был такой, что без его команды чтоб никто не смел и шагу ступить под скаты. Все притихли. Спорить с человеком, который тут единственный понимал, что делает, охотников не нашлось.

Чугунные тормозные башмаки оказались куда тяжелее, чем на вид. Мы с Оболенским ухватили по одному. Железо холодное, скользкое, в смазке, и в руках еле держится. Офицеры, побросав всякую брезгливость, хватали грязные цепи с крюками, перемазанные солидолом, и тяжелые винтовые стяжки, талрепы, и волокли к рельсам. Кто-то уже поранился до крови.

Боцман стоял лицом к борту, подняв руку, и не сводил глаз с воды за обшивкой, будто видел сквозь железо. Он ловил ритм. У качки есть свой счет, своя доля секунды на самом верху крена, когда корабль замирает между двумя волнами и все, что катится, на миг повисает без веса. Вот эту долю он и сторожил.

— Ждать, благородия… — хрипел он. — Ждать… ждать, так его и растак…

Вагон с воем шел в накат, к нам, наращивая ход. Я подобрался. Сейчас он домчит до конца, упрется в волну, на самом верху крена встанет на миг, и тогда.

— Давай под скаты, мать вашу! — рявкнул боцман.

В ту долю невесомости, когда паром выровнялся и вагон замер, мы кинулись под колеса. Я сунул башмак прямо под передний скат, Оболенский под задний, матрос подбил третий с другой стороны. Железо лязгнуло о железо. Из-под колес во все стороны брызнули искры, целый сноп. Вагон ударил в чугун, дрогнул, попробовал вскочить на башмак и перескочить, заскрипел, накренился. И встал.

— Тяни стяжки! Живо! — заревел боцман.

И тут уж все разом навалились. Офицеры, ломая ногти, в кровь обдирая ладони, накидывали цепи на ось, цепляли крюки за рымы в палубе, продевали в проушины талрепы. Зуров с Горшковым повисли всем весом на одном рычаге, Смирнов крутил другой. Я ухватился рядом, и мы вместе налегли, выбирая слабину, виток за витком. Цепь натянулась, зазвенела как струна. Талреп пошел туго, потом еще туже, потом совсем застыл. Все. Притянули. Намертво прихватили стального зверя к палубе за миг до того, как паром снова провалился в крен.

Я чуть было не зажмурился. Но вагон стоял. Мертво, не шелохнувшись, только цепи скрипнули да талрепы потянуло.