Петербургский врач 5 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 34

В. Соразмерность обороны (Превышение пределов)

В законе это формулировалось как «ненанесение нападающему лишнего, не вызываемого необходимостью, вреда».

Нельзя было стрелять в спину убегающему вору.

Нельзя было добивать раненого или связанного противника.

Если бандит бросил нож и поднял руки, а офицер всё равно выстрелил бы ему в грудь — это квалифицировалось как «превышение пределов». Суд присяжных мог дать за это мягкое наказание (например, церковное покаяние или пару месяцев гауптвахты), но суд бы состоялся.

3. Военная специфика

Военные попадали под юрисдикцию не только гражданских законов, но и «Воинского устава о наказаниях» (издание 1898 г.).

Статья 106 Устава дублировала гражданский закон: военнослужащий освобождался от наказания, если убил «отражая силой насилие», при защите жизни, свободы или казенного имущества.

Однако был нюанс:

Офицер с оружием в мирной обстановке не имел полицейских функций. Он не имел права проводить самовольные обыски и аресты гражданских лиц в их частных домах.

Ворвавшись в избу без местного исправника или судебного следователя офицеры грубо нарушили процессуальный закон.

4. Как это работало на практике

Судебная практика начала 20 века была очень гуманна к обороняющимся, особенно если дело доходило до суда присяжных. Присяжные почти всегда оправдывали тех, кто убил бандита, защищая женщину.

Но досудебное следствие было бюрократическим адом:

Следователь Окружного суда обязан был бы завести дело по факту обнаружения трупов с огнестрелами.

Он назначил бы судебно-медицинское вскрытие.

Начались бы бесконечные допросы: кто стрелял первым? Куда были направлены стволы бандитов? И так далее.

Следствие длилось бы месяцами. Офицеров могли затаскать по допросам.

* * *

Глава 13

* * *

Голова у Оболенского шла кругом. Которые сутки одно и то же. Карты, коньяк, дым столбом. Зуров сдавал, Горшков считал взятки вслух, Смирнов шутил так, что не разберешь, действительно он шутит или говорит всерьез. И сегодня к середине дня уже все окончательно надоело. От папиросного дыма заломило виски. Поезд как раз встал на какой-то крошечной станции, Оболенский накинул шинель, нахлобучил фуражку и выбрался на воздух.

После табачной духоты холод сразу взял за щеки. Полустанок был никакой. Две колеи, дощатый пакгауз, водокачка с намерзшим по краю желоба льдом, а дальше стеной темный лес в снегу. У вагонов снег утоптали, но к концу платформы он лежал чистый, нетронутый. Из теплушек повыпрыгивали солдаты, разминали ноги, толклись кучками. Кто-то с закопченным чайником побежал за кипятком. Над составом стелился дым из паровозной трубы, оседал серым на крыши вагонов.

На полустанке стояли трое офицеров. Армейские, из другого вагона. Оболенский немного уже познакомился с ними. Знакомство вышло никаким. Они держались особняком, отвечали сквозь зубы, и за всем этим читалось то, что Оболенский знал и прежде — глухая нелюбовь окопного армейца к столичному, к гвардейской косточке, к тому, кто носит звучную фамилию. Дело привычное. Оболенский на это давно научился не обращать внимания, или думал, что научился.

Старший из троих, штабс-капитан Громов, был годами под тридцать или немного больше. Лицо обветренное, с желтизной, какая остается у поживших в жарких краях. Про него Оболенский знал немного, но в принципе этого хватало. Громов ходил на Пекин в девятисотом, усмирял боксеров, потом не вылезал из командировок по дальним углам, где вечно что-нибудь горело или бунтовало. Человек воевавший.

Сейчас все трое были навеселе. Видно, хорошо приложились еще в вагоне, а на морозе развезло окончательно. Громов говорил что-то вполголоса, двое других смеялись.

Смеялись, Оболенский понял это не сразу, в его сторону.

Он обернулся. Громов поймал его взгляд и не отвел, наоборот, обронил еще словцо, и тот, что стоял слева, фыркнул в воротник. Кровь бросилась Оболенскому в лицо. Он постоял секунду, уговаривая себя не реагировать, но не вышло. Снег скрипнул под сапогами, и он сам не понял, как очутился перед ними.

— Господа. Мне сдается, вы находите во мне нечто забавное.

— Отчего же, — отозвался Громов и оглядел его с сапог до фуражки, нагло и неспешно. — Любуемся. Хорошая шинель. Новенькая. И сабельку, говорят, везете. Дедовскую?

— Везу.

— И правильно делаете. На фронте сгодится. Будет чем японца попугать. Он, бестия, сабли страх как боится. Особенно когда из пулемета по тебе бьет. Тут саблю выхватишь, и сразу легче. Теперь японцам точно конец.

— Штабс-капитан, — сказал Оболенский, и сам подивился, до чего твердо вышло. — Вы меня оскорбили.

Стало тихо. Тот, что слева, перестал ухмыляться. Громов смотрел все с той же ленцой, но в глазах у него что-то сдвинулось.

— Это чем же я вас оскорбил?

— Вам виднее. Я требую удовлетворения.

Громов помолчал. Потом медленно усмехнулся и переглянулся с товарищами.

— Вон оно как. Удовлетворения. — Он покачал головой, будто услышал что-то забавное и трогательное разом. — А секунданты-то у вас имеются, ваше благородие? Свои-то? Или вы по этой части в одиночку ходите?

Свои сидели в купе через стенку вагона. Зуров со Смирновым, Горшков. Идти к ним Оболенский не хотел и думать. Зуров глянет поверх карт, скажет что-нибудь вроде, бросьте дурить, князь, садись, четвертого нет, и весь поединок на том кончится, не начавшись. В секунданты они не пойдут. А если пойдут, так не дадут стреляться. Разведут по углам, помирят, нальют по рюмке, и дело замнут. И будет он потом ходить по вагону мальчишкой, которого взрослые удержали за рукав. Вот это страшнее всякой пули. И потом надо будет идти законным путем — объявлять о дуэли начальнику эшелона, соберется офицерский суд… да никто не даст ничего сделать. В купе запрут до Харбина, только и всего. И придется таки ходить посмешищем. Это будет конец всему.

— Обойдемся без секундантов, — сказал он, чувствуя, как внутри него звучит голос «что ты делаешь!». — Стреляемся вдвоем. Здесь же.

Может, Громов испугается?

Тут засмеялись уже все трое.

— Без секундантов, — повторил Громов, пробуя слово на вкус, как пробуют незнакомое блюдо. — Без секундантов это не дуэль. Это душегубство. Положу я вас вон там под насыпью, а после изволь доказывай, что был, дескать, честный поединок по всем правилам. Кто подтвердит? Лес? Вороны? Меня за такое в петлю, а вас в землю. Невыгодный, согласитесь, размен.

— Отказываетесь, стало быть? — произнес Оболенский.

— Ах вот как, — вмешался тот, с усиками, и в голосе у него мелькнуло что-то вроде странного участия. — Хотите по чести, будет вам честь. Я к вам пойду секундантом. Одолжимся. Один у штабс-капитана, один у вас, все чин по чину, как у людей. Согласны на такой манер? И правила будут наши? Расстояние и свое оружие. Иначе — все делаем, как должно быть, идем к начальнику эшелона, и начинается круговерть.

Брать секунданта из чужого лагеря было дико, но правилами разрешено. И другого взять неоткуда, а отступать уже поздно. Откажись он теперь, и весь дальнейший путь до Харбина превратится в одну сплошную насмешку. Как, в принципе, и в случае официального оформления дуэли. Их трое, он один. Объяснят начальнику эшелона и офицерскому суду, что мальчик был явно не в себе, пьяный, и что ему там померещилось, непонятно.

Оболенский мрачно кивнул.

— Согласен.

— Ну и ладно, — сказал Громов и кивнул на лес за хвостом состава. — Вон лесок, за крайней теплушкой. Через десять минут. Состав, сказывали, еще долго простоит, встречного ждать. Управимся.

Оболенский пошел к своему вагону. Сердце колотилось, но не от страха, а от какой-то злой легкости, какой он давно за собой не помнил. Будто скинул с плеч мешок и зашагал налегке. За спиной негромко переговаривались, и один опять засмеялся. Пускай. Скоро отсмеется.