Петербургский врач 5 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 3

— Все по делу, — отозвался он, не отрываясь от бумаги. — Очередь в коридоре. Записывают там же. Ступайте.

— Мое дело особого рода.

— У всех особого. — Он обмакнул перо. — Вдов с детьми трое за утро, и у каждой особого. Очередь, милостивый государь.

Спорить было без толку. Я молча достал конверт и положил перед ним поверх папки. Плотный, белый, с гербовым вензелем в углу. Тот самый, что мне вручили в особняке на набережной.

Он скользнул по конверту глазами. Потом еще раз, медленнее. Перо остановилось. Советник взял конверт, повертел, поднес вензель к свету и принялся вскрывать его ножом для бумаг, осторожно, будто боялся повредить. Развернул лист. Прочитал. Я следил, как меняется его лицо. Сначала недоверие, потом что-то вроде испуга, и наконец он поднялся со стула.

— Так вы… — Он откашлялся. — Прошу прощения, сразу не разглядел. По личному предписанию его высочества. Сию минуту все устроим.

И заметался. Сунул лист обратно в конверт, конверт прижал к груди, выглянул в коридор и кликнул курьера, мальчишку в потрепанной форме с медной бляхой.

— Господина на освидетельствование. Вне очереди. Бегом!

Курьер повел меня обратно через коридор, мимо очереди, из которой на меня покосились с ненавистью. Я их понимал. Стой тут с рассвета, а кого-то проводят за рукав в обход. Ну что поделаешь.

Все упиралось в эту бумагу с вензелем. Без нее я был никто, проситель в хвосте очереди. А с ней меня вели под локоть мимо десятков таких же просителей. Смешно видеть, как один лист меняет в человеке вес.

Комната для осмотра оказалась просторная, с двумя высокими окнами, запотевшими изнутри так, что улицы было не разглядеть. Надышали, однако. За день тут перебывало, верно, человек сто или больше. Два стола, ширма, кушетка под клеенкой. Два доктора, оба очень пожилые, в сюртуках, при крахмальных воротничках. Один сидел и писал, другой стоял у кушетки и заканчивал с предыдущим, рослым парнем, который натягивал рубаху через голову.

— Следующий. Раздевайтесь до пояса.

Я снял сюртук, жилет, стянул сорочку. В комнате было душно, но деревянная трубка, которую доктор приставил мне к груди, оказалась холодной. Простая деревянная воронка, трубка Лаэннека. Доктор прижал ее, прильнул ухом, велел дышать глубже. Слушал верхушки, потом спину, потом снова грудь. Чахотку искали. На фронт чахоточных не берут, там они помрут раньше всякой пули, только провиант зря переведут.

— Дышите. Еще. Не задерживайте.

Перешли к животу. Он промял мне подреберье, потом ниже, велел покашлять. Теперь искал грыжу. Грыжа на войне дело скверное, ущемит, и человек уже не боец, а обуза, которую надо везти. Грыжи не нашлось.

Смотрели меня деловито, без церемоний, вроде лошади на конной ярмарке. Только что по крупу не похлопали.

— Зубы.

Открыл рот. Он заглянул мельком, кивнул.

— Считайте отсюда, — второй ткнул пером в таблицу на стене, у окна.

Я прочел нижнюю строку без запинки.

— Довольно. Зрение хорошее.

Второй доктор все это время что-то писал, не поднимая головы, и через раз макал перо в чернильницу. Чистый конвейер. У двери на стуле ждал своей очереди следующий, парень лет двадцати, мял в руках картуз и косился на деревянную трубку, словно на змею.

Все это заняло минут пять, не больше. Их не занимало ничего, кроме одного: дойдет ли этот человек до Маньчжурии своими ногами и не свалится ли по дороге раньше срока. Фронт требовал людей, и докторам было не до тонкостей. Свежее мясо, годен или негоден, следующий.

Тот, что слушал, отступил на шаг и оглядел меня разом.

— Сложение крепкое, — сказал он с явным удовольствием, будто сам меня таким вырастил. — Здоров. К походу в Маньчжурию годен. Одевайтесь.

Сел, обмакнул перо и расчеркнулся на бланке широко, без раздумий. Подвинул лист ко мне.

— Несите в канцелярию. Там оформят остальное.

Оделся, взял лист и пошел обратно. Дело, считай, сделано. Оставались одни бумаги, а бумаги это уже не страшно. Так мне думалось.

В канцелярии советник встретил меня уже иначе. Привстал, придвинул стул, чуть ли не сам усадил. Медицинский лист принял в обе руки, пробежал глазами, удовлетворенно покивал.

— Превосходно. Годен, и слава богу, а то нынче многих заворачиваем. Теперь оформим назначение, выпишу вам прогонные деньги, литерное свидетельство на проезд по железной дороге и направление на склад за обмундированием. — Он говорил и доставал из стопки чистый бланк, разглаживал его ладонью. — С таким предписанием все в один день делается. Не извольте беспокоиться.

Перо забегало по графам. Звание, имя, отчество, фамилия. Он переписывал из конверта, поглядывая то в письмо, то на бланк.

— Год рождения… сословие… так. — Не отрывая глаз от бумаги, он протянул свободную руку ладонью вверх. — А теперь извольте ваше свидетельство.

— Какое свидетельство?

— Правления Императорского университета. Об окончании полных четырех курсов медицинского факультета. Мне нужно переписать номер и подшить копию к делу. Без этого никак, такой порядок.

Вот оно. Я знал, что где-нибудь да зацепит. Слишком уж все шло гладко, прямо как по маслу, а так не бывает.

— Свидетельства у меня нет, — сказал я.

Перо замерло. На бумаге набухла капля и расползлась кляксой.

— Как нет?

— Так. Нет. Я не оканчивал университета.

Чиновник медленно поднял голову. То, что было на его лице минуту назад, вся эта готовность услужить и прочее, сошло разом, будто стерли мокрой тряпкой. Лицо изменилось напрочь. Он отложил перо в сторону, аккуратно, чтобы не запачкать пальцы, придвинул пресс-папье и промокнул кляксу. Делал он это не торопясь, и по одному этому я понял, что разговор очень переменился.

— Позвольте уточнить, — голос стал казенным. — Вы желаете получить звание зауряд-врача. Не имея при этом университетского диплома. И даже свидетельства о четырех курсах.

— Его высочество в письме все указал. Зачислить, направить в передовой отряд.

— Я читал письмо. — Он чуть повысил голос, но тут же сдержался. — Согласно Положению о Российском Обществе Красного Креста от тысяча восемьсот девяносто первого года, звание зауряд-врача присваивается единственно лицам с подтвержденным университетским цензом. Студентам старших курсов. Лекарским помощникам при дипломе. А вы кто? По бумагам вы для медицины никто. Пустое место.

— Я практикую. В городской лечебнице на Тверской, под началом старшего врача. Это можно проверить, телефон у вас есть.

— Меня не касается, где и что вы там практикуете. — Он собрал бланк, конверт и медицинский лист, сложил аккуратной стопкой и убрал в ящик стола. — Меня касается бумага. А бумаги у вас нет.

Ну вот. Приехали. Все продумал, все устроил. Банк, квартира на год вперед, производство на Кулагине, трубки и отчисления на Веденском. А сам споткнулся о бумажку, которой нет и взять ее негде. Самое смешное, что чиновник прав. Кругом прав.

— Назначение исходит от его высочества лично. Не от меня и не от вас. Вы предлагаете мне вернуться к нему и доложить, что его предписание исполнить отказались?

— Докладывайте кому угодно, — он и не дрогнул. — Хоть его высочеству, хоть выше. Закон один для всех. Пусть выправят вам диплом установленным порядком, тогда милости прошу. А до того места для вас у меня нет.

И встал.

— Поймите меня правильно, милостивый государь. Его высочество могут приказывать что угодно, на то они и его высочество. Но подпись на предписании ставлю я, своей рукой. И если я отправлю на войну, в действующий отряд, лекарем человека без диплома, а он там кого-нибудь залечит насмерть, отвечать буду я. Свидетельства у вас нет. Значит, и звания зауряд-врача не будет. И ехать вам, стало быть, некуда. Честь имею.

* * *

Во время Русско-японской войны Российское общество Красного Креста (РОКК) превратилось в колоссальную структуру, фактически дублирующую, а зачастую и превосходящую по эффективности официальное Военно-санитарное ведомство.