Петербургский врач 5 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 20

— Случалось упражняться, — ответил я.

— Слушайте, а как вы у него браунинг-то отняли? — подался вперед Оболенский. — Он же вам прямо в лицо целил, в упор. Я бы, верно, обмер на вашем месте. Шансов-то ноль!

Врать не было ни смысла, ни охоты.

— Не отнимал. Ударил, он сам выронил. А целить целил, только пистолет у него стоял на предохранителе… Выстрелить он бы не смог при всем желании, не сдвинув сперва рычажок книзу. Я это разглядел и понял, что время у меня есть.

Офицеры переглянулись. Горшков хмыкнул.

— На предохранителе, — повторил Зуров и хохотнул. — Вот болван. С оружием на дело идет, а снять забыл. Грабитель, тоже мне.

— А все равно молодец, доктор, — сказал Горшков уже без смеха, серьезно. — Это ведь заметить надо суметь, когда тебе дулом в зубы тычут. У иного поджилки трясутся, не до флажков, лишь бы в штаны не наделать. А вы разглядели и сообразили. На войне, я вам скажу, такое дороже храбрости. Храбрых-то много, а толковых мало.

— Разглядел, — согласился я. На том и остановились.

Карты пошли по кругу. Оболенский горячился и проигрывал, Смирнов с насмешливым видом сгребал у него мелочь. Разговор сам собой сполз туда, куда он у военных той осенью сползал всегда. На войну. И, в частности, на Порт-Артур.

— Обложили его наглухо, — говорил Зуров, хмуро разглядывая свои карты. — И с моря японец запер, и с суши обошел кругом. Бьет из осадных мортир по гавани, по фортам, по эскадре. А мы сидим в Маньчжурии и ждем у моря погоды. В самом что ни на есть прямом смысле сидим у моря и ждем.

— Выручать надо было летом, — отозвался Горшков. — Когда Штакельберга к Вафангоу двинули. Да только двинули его так, будто и двигать не желали. Иди, мол, на юг, выручай Артур, а в серьезный бой не лезь, чуть надавят, отходи. Ну он и сходил. Уперся в японца, людей положил без счету и отошел ни с чем.

— А все оттого, что наверху два хозяина в одной упряжке, — со злостью сказал Смирнов. — Наместник Алексеев гнет одно, Куропаткин другое. Адмирал из своей ставки шлет приказ: вперед, атакуй, выручай Артур, спасай честь империи. А Куропаткин свое: отступать вглубь Маньчжурии, тянуть, изматывать, ждать, покуда по чугунке из России армию подвезут. И всякий по-своему прав, заметьте, господа. При этом норовит через голову, прямо государю отписать, какой другой дурак и трус.

— А войска посередке, — вставил Горшков, не поднимая глаз от карт.

— Вот именно что посередке. Корпус выдвинут по приказу одного начальника, и тут же ему тайком суют записку от другого: в дело не вступать, беречь людей. Поди исполни оба приказа разом. Лебедь, рак да щука, как в басне.

— Те хоть честно в разные стороны тянули, — буркнул Горшков.

— В том и вся беда, что эти в одну упряжь впряжены, а тянут врозь, — подхватил Смирнов. — Да притом адмирал сухопутной войной командует. Это все равно что меня, сапера, посадить эскадрой ворочать. Я бы ее в первой же гавани на дно пустил и не заметил даже.

— Алексеева отставили наконец, — заметил Зуров, сбрасывая карту. — От главного командования. Отозвали в Петербург. Куропаткину единую власть отдали, чтоб уж он один за все и отвечал.

— Отставили, — кивнул Смирнов. — В октябре только и спохватились наверху. А воюем мы с февраля. Восемь месяцев эти двое армию надвое рвали, время золотое упустили, инициативу японцу подарили, Артур, считай, бросили на произвол судьбы. Теперь-то Куропаткин один, командуй на доброе здоровье. Да поздновато вышло. Японец где захотел, там и встал, и сам нас теперь за горло держит.

— Может, и не поздно еще, — подал голос Оболенский. — Подвезут резервы, соберемся с силами, навалимся всем разом, в штыки…

— В штыки, — усмехнулся Смирнов. — Вы, князь, все про штыки. Забудьте это слово, чтоб над вами не смеялись. У японца, повторяю, пулемет и скорострельная пушка. Он вас в эти штыки и положит, всю роту, прежде чем вы до его окопа добежите. Война, князь, нынче другая пошла. Кто это раньше поймет, тот и одолеет.

— Дай-то бог, князь, если подвезут резервы. — сказал Горшков, и по лицу его было видно, что в это самое «дай бог» он не верит ни на грош. — Дай-то бог.

Помолчали. Смирнов собрал колоду, перетасовал, начал сдавать по новой.

Я слушал и в разговор не лез. В картах толку от меня не было никакого, в коньяке тем более, а к их беседе мне нечего было прибавить такого, что они не знали. Посидел еще чуть-чуть, для вежливости, и поднялся.

— Благодарю за компанию, господа. Пойду к себе, день нынче вышел беспокойный.

— Ступайте, ступайте, доктор, — отпустил меня Зуров, не отрываясь от карт. — И спасибо, что вечер скрасили. С вами, право, не соскучишься. Спать мы будем спокойно, воров вы всех распугали.

В коридоре уже стихло. Поезд шел в темноте, постукивая на стыках, за окном ничего было не разобрать, лишь изредка пролетал и гас одинокий огонек. Я задвинул дверь своего купе, опустил защелку и достал конверт. Тот самый. Серый, плотный, с красной нашлепкой сургуча и оттиснутым в ней гербом.

Больше никто не помешает. Софья с братцем едут под наганом в хвосте состава, офицеры засели за карты до утра. Самое время довести дело до конца.

Я разложил на столике все, что приготовил еще до прихода фальшивой соблазнительницы и не успел пустить в ход. Спиртовку, тонкий металлический шпатель, скальпель с тупым концом, на случай, если шпатель не подлезет. Стакан воды и тряпку. Я зажег спиртовку и прикрутил фитиль помельче, чтоб пламя держалось малое и чистое, без копоти.

Греть полагалось снизу, между сургучом и бумагой, не задевая верхнего оттиска с гербом. Герб я прикрыл второй тряпкой, мокрой и холодной, чтоб жар не повел и не оплавил рисунок. Конверт поднес нашлепкой к огню и стал ждать.

Сургуч схватился не вдруг. С минуту ничего не делалось, потом нижний край нашлепки залоснился и начал плавиться. Шпатель я подвел под самый низ, туда, где сургуч прилегал к бумаге, и осторожно нажал. Слой поддался. Печать держалась на верхней застывшей корке, а низ потек, и я повел шпателем вбок, медленно, чтоб не рвануть и не смазать оттиск. Сургучная лепешка отошла от клапана целиком, вместе с гербом, не треснув.

Спиртовку я отвел в сторону, погасил. Клапан под отставшей печатью был чуть липкий, но целый. Поддел его кончиком шпателя, и он отклеился легко, как плохо прижатая почтовая марка.

В конверте личное дело, сопроводительное письмо и еще один лист. Меня интересовал именно он.

Я осторожно вынул его, развернул на столике и расправил ладонью.

* * *

Фатальный управленческий кризис, вошедший в историю как «двоецентрование» или «двоевластие», стал одной из главных причин поражения Российской империи в Русско-японской войне 1904–1905 годов. С первых дней конфликта армия оказалась заложницей амбиций и противоположных взглядов двух высших руководителей.

Действующие лица

Адмирал Евгений Иванович Алексеев

Должность: Наместник Его Императорского Величества на Дальнем Востоке и Главнокомандующий всеми сухопутными и морскими силами в регионе.

Статус: Человек из ближайшего окружения Николая II, обладавший колоссальными полномочиями. Управлял регионом фактически как независимый правитель.

Генерал от инфантерии Алексей Николаевич Куропаткин

Должность: Командующий Маньчжурской армией.

Статус: Бывший военный министр (1898–1904), теоретик, чрезвычайно популярный в армии и светском обществе. Формально подчинялся Алексееву, но фактически имел право прямого доклада императору, минуя Наместника.

Суть стратегического конфликта

Конфликт базировался не только на личной неприязни, но и на диаметрально противоположных взглядах на тактику ведения войны.

Главная стратегия: Адмирал Алексеев настаивал на немедленном наступлении и разгроме врага прямо на побережье. Генерал Куропаткин, напротив, был сторонником глубокого отступления, изматывания противника и постепенного накопления собственных сил.