Патримоний святого Петра (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 52

Из клубов мучной пыли, которую выдули через трубки, выступила фигура в черном плаще и рогатой маске. Дух-искуситель обвел зал пустыми глазницами, и по рядам пробежала дрожь. Даже сенаторы примолкли. Раздались всхлипывания, многие женщины закрыли глаза ладонями.

— Дитя, — голос актера был вкрадчив и сладок, — зачем тебе бог, который позволяет бить своих слуг плетью и морить голодом? Взгляни на меня. Я дам тебе все богатства мира, красоту вечной юности и любовь всех мужей. Только пожелай, и все это твое.

Из-за спины искусителя выступил статный юноша в позолоченных доспехах. Лютеция протянула к нему руку, и весь амфитеатр ахнул разом. Несколько человек заорали:

— Ты чего, девка? Он врет!

— Не верь ему!

— Да соглашайся ты! Богатства же дает!

— Мне бы кто дал!

Марк из-за кулис покосился на Сабину. Та сидела, вцепившись пальцами в край скамьи, и на щеках ее блестели слезы. Плакала не она одна, плакала половина верхних рядов, всхлипывали матроны, и даже сенаторы нет-нет, да и утирали глаза уголком тоги. Марк удивлялся. Пронять этих людей оказалось легче легкого. Они не так пресыщены зрелищами. Для них происходящее на сцене — истинное чудо. Хотя, если быть честным, Марк оценивал игру актеров на нетвердую тройку. Они привыкли заламывать руки и делать пафосные жесты. Изобразить спокойное достоинство знати для них невероятно сложно.

— Нет! — Лютеция отшатнулась и упала на колени. — Господи Иисусе, укрепи меня! Не хочу я ни золота, ни юноши из своей мечты, если ценой тому — предательство веры!

Дух-искуситель отшатнулся, будто получил удар. Он прикрыл лицо руками и издал трубный рев.

— Глупая девчонка! — зарычал он. — Ты выбираешь нищету и позор!

— Я выбираю истинную веру, — твердо ответила Лютеция, поднимая крест, вырезанный из дерева. — Изыди, Сатана, нечистый дух! Я спасу свою душу!

И тут искуситель, поняв, что посрамлен, а власть его над девицей кончилась, откинул голову назад и с диким ревом выпустил изо рта длинную струю пламени. Служка предусмотрительно поднес ему фляжку и лучину. Огонь с гулом взметнулся к небу, и театр взорвался испуганным криком. Кто-то из женщин на галерке завизжал так, что заглушил на мгновение и актеров, и хор. Один толстый сенатор во втором ряду вскочил на ноги, опрокинув соседский кувшин с вином, а мальчишка у входа заорал во все горло: «Чудо! Чудо!» — за что немедленно получил подзатыльник.

Искуситель, грозя кулаками, отступил в клубы мучного дыма и пропал, будто провалился сквозь землю. Его прикрыли еще одним рядом ширм. Лютеция медленно поднялась с колен.

— Сестра, — обратилась она к молчаливой Сабиниане, — я не выйду замуж ни за старого Гнея, ни за кого другого. Отныне я невеста Христова. Уйду в обитель, где встречу мир, которого не найти во дворце отца нашего.

Сабиниана шагнула вперед и впервые за всю пьесу проговорила длинную фразу. Марк специально придержал ее реплику до самого конца, чтобы удар пришелся сильнее.

— Иди, сестра, — произнесла Сабиниана, и голос актрисы дрогнул от настоящих слез. — Я останусь здесь, среди языческой мерзости и суеты, а ты обретешь то, чего не купишь никаким золотом. Благословенна ты среди дев.

Они обнялись и заревели в голос, а театр содрогнулся под гром рукоплесканий, каких Марк не слышал в этом городе ни разу. Хлопали сенаторы, забыв о достоинстве, хлопали простолюдины, сбивая ладони, хлопали даже те немногие пресвитеры, что пришли посмотреть на представление.

— Да уж, — облегченно выдохнул Марк. — А ведь эти люди и не знают, сколько было косяков. Да и пьеса, положа руку на сердце, дерьмо…

Он повернулся к актрисам и показал кулак.

— Я тебе велел руки не заламывать и не корчить рожи? Зачем корчила? А ты, Клодия! Я тебе сказал, дура, на прялку смотреть! Почему не научилась нитку челноком прогонять?

— Да зачем мне это, господин? — актриса глупо хлопала густо накрашенными глазами.

— Да затем, что в первых рядах жены сенаторов сидят, — рыкнул на нее Марк. — Они лучше любой ткачихи ткут. Они тебе верить должны! Верить, поняла?

— Какой успех! — всхлипывал посрамленный Сатана, не веря своим глазам. — Деньги на сцену бросают! Деньги!

Пока труппа ползала на коленях, собирая медь и мелкое серебро, Марк стоял рядом с семейством Меммиев, ожидая ответа.

— Достойный Марк, — ровным голосом, без малейших эмоций, произнесла Сабина. — Я обещала дать свой ответ, и я его даю. Я, Меммия Сабина, дочь славнейшего мужа Флавия Меммия Руфина, исполню приказ отца без принуждения и по собственной воле. Жду, что и ты исполнишь обещанное в срок.

Семья Меммиев повернулась и пошла на выход. Никто из них больше не сказал ни единого слова, в отличие от остальных женщин, живо обсуждающих необыкновенное зрелище. Марк задумчиво смотрел им вслед.

— Нет, ну я, конечно, знал, что с любовью здесь туго. Брак — это сделка семей, а не чувства. Судя по всему, меня только что милостиво признали перспективной партией. Дело за малым: поднять денег, построить дом и получить сенаторскую тогу. Богом клянусь, это сделать куда легче, чем пробить броню этой девчонки. Но и это вопрос времени. Как показала довольно-таки посредственная пьеска, люди здесь в манипуляциях неискушенные.

Интересно — Марк потер виски — может, и впрямь, стоило на Летицию согласиться. Она хорошей женой стала бы. М-да… Делишь быт с женщиной, она рожает тебе детей, а ты, обнимая ее, думаешь о другой. Нет, не хочу. Мерзко это, противно. Для этих людей — нет. Для меня — да. Такой вот я смешной чудак. Лучше сделаю, как должен, а там будь как будет.

— Ну, Марк! — рядом встали архидьякон Целестин и пресвитер Филипп. — Опять удивил. Закоренелые язычники плакали! Неужто в Риме снова театр будет дозволен! А когда новое представление?

— Мне это больше неинтересно, святой отец, — открестился Марк. — Я все, что хотел, получил. Пусть другие с мимами мучаются. Они хоть каждый день играть будут. У меня своих дел полно.

— Так он что, на церковные деньги дочку Меммиев охмурял? — недоуменно спросил у Целестина Филипп.

— Несомненно, брат мой, несомненно, — с удовлетворением кивнул тот. — Двадцать солидов у меня выпросил, негодник. Он ее чуть взглядом не спалил. Дева красивая, хоть и язычница. И что, Марк, пойдет она за тебя замуж? Ты должен был ее в самое сердце поразить.

— Пойдет, но только когда сенатором стану, — брякнул тот и немедленно пожалел о сказанном. Он же обещал не разглашать…

Святые отцы растерянно переглянулись, а Филипп даже присвистнул, что в его исполнении казалось форменным ребячеством. Он пристально посмотрел на архидьякона.

— Диспенсатор — должность важная, брат Целестин, но для этих людей — вроде слуги.

— Диспенсаторами в богатых домах раньше рабы были, — недовольно поморщился тот. — Даже если экономом епархии его назначить, как на Востоке принято, не поможет. Власть и деньги огромные, а чести в том нет. Тоже слуга, хоть и всей церкви.

Эконом? — мелькнула в голове Марка мысль. Власть и деньги? Да еще и огромные? Так я согласен послужить. Согласен! Не убудет от меня. А как бы попасть туда, чего еще нет? Да, задачка…

— А если defensor ecclesiae? — спросил Филипп.

— Не сумеет, — покачал головой Целестин. — Ни образования нет, ни нужных знаний. Дефенсор в императорских судах церковь защищает. Это адвокат из лучших. Он вторую ступень сенаторского звания получает, но только по выслуге лет. Та дева состариться успеет.

— Неужели других путей нет? — загрустил Филипп. — Ну, помоги ты ему, брат! Видишь, мается паренек. Он ведь из-за нее постриг не принимает.

— Только прямое пожалование императора по ходатайству папы! — развел руками Целестин. — Если август за заслуги кодицилию даст, вот тебе и сенаторское звание. Больше никак.

— А что сделать надо, чтобы это ходатайство получить? — напрягся Марк.

— Да что его святости пообещал, то и сделай, — усмехнулся Целестин. — Нужно крестить языческое царство и подарить блаженнейшему очки. Мои ему не подходят, он теперь с твоей линзой мается. Как ты понимаешь, Марк, крещение царства пока подождет, очки куда важнее. Брось все и займись…