Патримоний святого Петра (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 35

— У нас место в Сенате есть, — загнул палец Марк. — Туда Либерий ходит, сидит на лавочке в дальнем углу. Пекарей в армию не берут, не заставляют дороги чинить, солдат к нам на постой не ставит. Куриалы, к примеру, обязаны опекунство над детьми других куриалов брать. А мы от этого законом освобождены.

— Чего-о? — изумился Север. — Я должен благодарить за то, что чужих детей не кормлю?

— Таков закон, — развел руками Марк. — Видишь, сколько нам благодеяний отсыпали. А мы всего лишь отвечаем за выпечку хлеба. Иногда своим кошелем.

— Разве не аннона за это отвечает? — Север ушам не верил.

— Она лишь принуждает людей исполнять свой долг, — грустно покачал головой Марк. — Нас, перевозчиков зерна, портовых грузчиков. Все мы ее рабы. Еще ни разу купленное нами зерно не вернули. Думаю, когда оно поступит, его спишут на расход, а деньги украдут.

— Хоть в петлю лезь! — Север обхватил голову руками. — Сдохнем скоро у этих печей. Раньше бесплатно пекли, а теперь еще из своего зерна. Проклятая жизнь.

— Децима хотела уехать, — Марк сел рядом и обнял друга за плечи. — Мое предложение в силе.

— Ты хочешь ее пекарню купить? — изумленно посмотрел на него друг.

— Да ни за что! — замотал головой Марк. — Теперь нипочем не возьму пекарню, которая входит в аннону. Чуть наладятся дела, люди успокоятся, и тогда ее продать можно будет. Сто солидов ее цена, да рабы еще, если живы останутся.

— А как ты это сделаешь? — растерялся Север. — Онисим по роду пекарь. И куда мы денемся с деньгами?

— Как — мое дело, — терпеливо ответил Марк. — А куда вы? В Африку поедете. Онисим перестанет быть пекарем. Это я обещаю. Поговори с женой. Если согласна, я все устрою.

— Когда? — жадно спросил Север.

— Полгода-год, — ответил Марк. — Надо будет тебе замену в школе подыскать.

— Ритор Евагрий куда лучше, чем я, — махнул рукой Север. — Он привычен отроков учить, а я все время в искушение гнева впадаю. Найдем умника. Их много без работы мается.

— По рукам? — протянул ладонь Марк.

— По рукам, — решительно кивнул Север. — Даже на душе легче стало. Хоть какой-то просвет появился. А что я в Африке делать буду?

— Ты точно не будешь проедать деньги за пекарню, — ответил Марк. — Найду тебе дело. Пока не скажу какое. Слишком много еще звеньев в одну цепочку собрать надо. Наливай, дружище. Выпьем за твою новую жизнь.

Глава 17

Флавий Виктор тщательно полировал фразы, которые скажет на суде. Расследование по поводу участка Меммиев на Целийском холме подошло к концу и выяснилось вот что: рынок на заброшенной земле построил покойный прокуратор Гай Меммий, и построил на законных основаниях. У него имелось письмо с печатью покойного сенатора Руфина-старшего, где тот жаловал ему это право за верную службу. А теперь, когда прокуратора зарезали, в наследство вступил его сын, тоже Гай. Он-то аренду и собирал.

Самым дрянным в этой ситуации оказалось то, что инструментум был поддельным. Адвокат чуял это печенкой, но доказать не мог. Старый сенатор помер, как и свидетели, чьи печати стояли на этом письме. Потому-то и защиту Виктору придется строить на совершенно иных основаниях. Покойный прокуратор не пользовался услугами законника, когда готовил свою подделку, а потому кое-чего не учел. Видимо, побоялся привлечь знающего человека. Украсть землю сенаторской семьи! Да ни один табеллион не пропустил бы такого. А ведь римские адвокаты не зря учатся столько лет. В их работе весьма много тонкостей.

Дело слушал princeps officii, глава канцелярии префекта. Тяжба шла о доходах с городской собственности, а не о преступлении, а потому не требовала более высокого судьи. Базилика в этот час вполовину пуста. Народ на форуме привлекали вещи поважнее, а тут — обычная свара из-за лавок. То ли дело знатная девица, оскорбившая императора. Это хотя бы соседям рассказать можно. А тут что рассказать?

Родню покойного Гая Меммия представлял немолодой адвокат по имени Дидим — сухой, обстоятельный, привыкший тянуть время. Рядом с ним, едва не вцепившись друг в друга, сидели вдова Гая и двое взрослых сыновей.

— Почтенный судья, — Дидим начал первым. — Дело это простое до крайности. Мой доверитель имеет все права вести дела на этой земле. Вот письмо покойного Меммия Руфина-старшего, отца нынешнего сенатора. Он его собственной печатью скрепил. В нём ясно сказано: Гаю Меммию дозволяется возвести лавки на пустыре и получать доход с них. Гай так и поступил. Лавки эти — его законное приобретение, а после смерти — наследство его детей. Мы просим суд подтвердить их право и отказать сенатору Меммию Руфину в необоснованном притязании.

Он протянул табличку писцу, тот передал её судье. Судья бегло взглянул на печать, хмыкнул и отложил в сторону.

— Флавий Виктор, ты выдвинул обвинение. Что скажешь на это? Ты будешь настаивать, что это письмо — подделка?

Виктор вышел вперёд, неторопливо расправив складки тоги.

— Почтенный судья, я не стану доказывать, что это письмо подделано. Пускай адвокат Дидим торжествует. Я готов признать документ подлинным, каким он его и представил.

По рядам родни Гая пробежало радостное оживление. Дидим насторожился и даже растерялся немного. Слишком легко ему уступали то, за что он готовился биться насмерть.

— Если дозволите, я прочитаю последние слова письма, — попросил Виктор. — После этого суду все станет ясно. Итак, уважаемый судья, покойный сенатор написал: «…доход с них при жизни твоей получать себе».

— Продолжай, — усмехнулся чиновник, устроившись поудобней в курульном кресле. Нотарии, ведущие рядом протокол, спрятали улыбки.

— Вот и всё дело, судья, — Виктор развёл руками. — «При жизни твоей». Не «тебе и наследникам твоим», как-то полагается писать всякому, кто дарует право, способное пережить дарителя. Это разница известна любому нотарию: одно дело — собственность или эмфитевзис, где прямо пишут ei heredibusque eius, «ему и его наследникам», и совсем другое — личная милость, данная конкретному человеку на срок его жизни. Такую милость закон не отличает от простого узуфрукта или прекария (1). А узуфрукт, почтенный судья, со смертью пользователя прекращается. Он не наследуется! С тем же успехом можно было бы наследовать чужую должность.

— Это домыслы! — вскинулся Дидим. — Сенатор Меммий имел в виду…

— Что он имел в виду, спросим у него самого, если почтенный Дидим укажет мне способ опросить покойника, — невозмутимо продолжил Виктор. — Пока же перед нами лежит текст, а не намерения. И текст этот не даёт наследственного права. Более того, почтенный судья, истинное вещное пожалование такого рода полагается вносить в городские записи через магистрата, defensor civitatis, или через курию. Пусть почтенный Дидим предъявит такую запись хоть по одной из этих лавок.

Дидим промолчал. Записи, разумеется, не было. У семьи есть только эта таблица, десятилетие пролежавшая в семейном сундуке.

— Стало быть, — заключил Виктор, — даже приняв это письмо как подлинное, я прошу суд признать: право, о котором говорит документ, умерло вместе с Гаем Меммием. Дети не могут наследовать то, что было пожаловано лично их отцу. А сам пустырь, равно как и всё, что на нём возведено, принадлежит славнейшему сенатору Флавию Меммию Руфину. Закон гласит: superficies solo cedit, «простроенное на земле следует земле». Также мой доверитель требует взыскать все, полученное в виде платежей после смерти Гая Меммия.

Судья побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, глядя то на притихшую родню Гая, то на спокойного Виктора.

— Суд находит слова истца обоснованными, — произнёс он наконец. — Письмо устанавливает право личное и пожизненное, не переходящее к наследникам. Записи о пожаловании вещного права в делах курии не обнаружено. Посему лавки на Целийском холме, равно как доход с них, признаются собственностью сенатора Флавия Меммия Руфина. Наследникам Гая Меммия надлежит в течение пяти дней передать управление арендаторами законному владельцу либо его доверенному лицу. Исчисленную арендную плату, полученную незаконно, выплатить владельцу.