Патримоний святого Петра (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 31

— Приживется, блаженнейший, не сомневайся, — буркнул Марк, закрыв дверь спиной. Ему хотелось сползти прямо на пол, ноги совсем не держали. — А я заработаю нуммий-другой. Невелик труд в бронзу побольше олова добавить. Пока остальные не догадались, надо с медниками поговорить. Может, кто-нибудь продаст половину своего дела. У меня еще нет доли в литейной мастерской! Это просто возмутительно!

1 Марк этого понятия просто не знал. Эмфитевзис как бессрочная, наследуемая аренда до сих пор действует в Италии, Испании, Бельгии, Франции и некоторых других странах. Им пользуются, в частности, фермерские династии. Аналог эмфитевзиса присутствовал в Османской империи и назывался там «мири», в отличие от «мюльк», полной частной собственности. После 1947 года система договоров мири была разорвана на территории Израиля, что до сих пор воспринимается палестинцами как беззаконие. Они арендовали эту землю столетиями и считали ее своей. Проблема не решена до сих пор. Причина ее — разные правовые системы, где есть свое понимание понятий владения и аренды.

2 Слово бестия в устах римлянина было довольно обидным. Оно не содержало близкой нам игривой коннотации и означало человека, подобного своими качествами дикому зверю. Можно сравнить его с современным аналогом слова «скотина».

3 Кампана — колокол. Кампанулла — малый колокол. Согласно легенде первым стал таким образом звать на молитву епископ Павлин из кампанского города Нола. Провинция Кампания была центром обработки меди и бронзы, поэтому и дала колоколам свое название. Первые экземпляры имели квадратное сечение.

Глава 15

Долю в мастерской медника Марк все-таки купил. Не все они процветали. Были и такие мастера, что откровенно перебивались с хлеба на воду. Работать с металлом умели, а продавать свой труд — нет. Так и копошились по мелочи, пытаясь заработать на грошовых заказах. Эта покупка стала той соломинкой, что переломила хребет верблюду. Марк внезапно понял, что у него в голове все плывет. Он начал путаться в именах, бизнесах и цифрах. И даже сестры никак не могли ему помочь. Они всего лишь считали…

— Смотри, брат, — Лета положила на стол гроссбух, честно купленный Марком в собственной мастерской на Ватикане. — Мы с Фаустой не поспеваем уже. Нам помощь нужна.

— И вам тоже? — удивился Марк.

— Мне больше всех, — подчеркнула Лета. — Мне скоро не до цифр будет.

— А почему? — глупо посмотрел на нее Марк.

— Потому что я замуж вышла! — разозлилась девушка. — Мне рожать в начале зимы.

— Да? — промямлил Марк, который, как оказалось, не только делами отца не интересовался, но и делами сестры тоже. — Не подумал как-то. Может, из своей школы толковую девочку приведешь?

— Мальчика, — пояснила Лета. — Его зовут Дион. Сирота египтянин, с александрийского корабля сошел. Толков необыкновенно.

— Тащи его сюда, — сказал Марк. — И Секунда Зоиного тоже возьму. Хватит ему чебуреки жарить. У меня уже в голове все путается.

— С чего начнем? — деловито спросила Фауста. — Три термополия, магазин женских радостей, пекарни, кузня, аренда комнат, лавка с гуннскими пирожками, стекольная мастерская, ткацкая…

— Ткацкая! Я же там со сделки не был!

Марк даже за голову схватился. Купил долю и забыл. А если быть точным, не купил, а поручился за мастера по налоговым недоимкам и забрал за это половину. Собственно, большую часть своих покупок он совершал именно так. Либо закрывал какие-то обязательства, либо давал гарантию по долгу, либо просто решал проблемы идущего ко дну человека. Впрочем, деньгами за доли он платил тоже, но редко и неохотно. Деньги проглатывал строящийся дом на Целии, причем делал это с аппетитом голодной акулы.

— Красильня, — беспощадно продолжила Фауста. — Столярная мастерская, кожевенная, доля в печати книг, а теперь еще и медник. Брат, ты спятил? На тебя скоро половина Субуры будет работать.

— Горшечная мастерская понадобится, маленькая, — горестно вздохнул Марк. — И не абы какая, а та, что расписную посуду с тонкими стенками делает.

— Ну, точно, спятил, — растерянно переглянулись девушки. — А ведь скоро зерно Меммиев пойдет. За зерном — вино, а за вином — масло. Там тоже работы хватает, братец.

— А диаконии? — всхлипнула вдруг Фауста. — Все через нас идет. И готовый хлеб тоже. Не жалеешь собственных сестер! Я уже и забыла, когда просто на лавочке сидела. Мне четырнадцатый год. Замуж скоро. Молодость-то проходит! Мы с Летой день и ночь с цифрами. Первые счеты уже в переделку отдали, на них костяшки лопнули.

— Найму помощь, — сдался Марк. — Ведите своего египтянина.

— И вообще! — заявила Лета. — Хватит уже людей в отцовской беседке принимать. Он ее построил, чтобы с матерью пирожные есть. А как ни выглянет, ты в ней сидишь. Имей совесть! Свой таблинум заведи. Пусть туда люди приходят. И дела тоже там будем вести, а не в спальне. Милуюсь с мужем, а сама на гору старых таблиц смотрю и вспоминаю, не пропустила ли чего. Я, между прочим, в постель совсем не для этого ложусь.

— Может, таберну какую снять? — задумался Марк, и девочки одновременно кивнули.

— Мы ее уже нашли. В доме, где Евтихий зеленью торгует. У него сосед помер, а лавка сдается.

Ну вот, думал Марк. Уже до собственного офиса дорос. С приемной, секретаршей и кофейным аппаратом. Кстати, небольшое угощение и вино надо поставить. Это народу понравится…

— Марк! — позвала его Лета. — Мы по делам пришли. Ткацкая мастерская ни нуммия не дала до сих пор, а в термополии на Патрициев выручка упала. Хозяин клянется, что народ не идет, но я почему-то думаю, что он этот… как ты тогда сказал… Крыса он! Вот!

— Ма, солнце встало. Я на службу пошел.

Зоя зевнула, поднялась с кровати и критически оглядела сына. Он совсем взрослый. Секунду стукнуло четырнадцать… Нет, тринадцать. Или не стукнуло? Зоя даже под пыткой не вспомнила бы, когда и кого родила. Этот вроде бы рожден зимой. Или в начале весны… Нет, зимой, она рожала в холод, у жаровни. Или такая весна холодная приключилась? А неважно. Важным было то, что ее сын одет в новенькую тунику, подпоясанную кожаным поясом с бронзовой пряжкой. И то, что на ногах у него крепкие сандалии, а на боку — сумка с восковой таблицей, как у настоящего нотария.

— Красавец! — восхитилась Зоя, в порыве чувств обняв сына.

— Мам! — попытался вырваться тот. — Хватит уже. Я теперь не мальчик из лавки. Я актор (1) самого рекса. Понимать надо! Еще на людях обниматься полезь. Засмеют.

— Да уж, — утерла слезу Зоя. — Счастью своему не верю. Один сын в церкви служит, другой в настоящую школу ходит, третий целым актором стал. Знать бы еще, что это такое… Гунна бы к делу приставить, а то бегает с мешками на плечах и ножи бросает. Тьфу!

— Так старший велел, — насупился Секунд. — Не тебе об этом судить.

Зоя захотела отвесить сыну затрещину. Уже и руку подняла, но не решилась. Мальчишка смотрел на нее взглядом взрослого мужа. Он даже не думал прикрыться, как делал раньше. Что-то в его глазах появилась такое, отчего рука Зои бессильно упала.

— И впрямь, — грустно хмыкнула она. — Не бабье это дело. Моя забота теперь выручку из лавки сдавать. Сплю до обеда, как сенаторша какая.

— Тебе сон на пользу, ма. Ты у меня красотка, — уверил ее Секунд и убежал, не подставив щеку для поцелуя. Совсем взрослый.

Зоя села у окошка, рассеянно слушая болтовню Евфимии и Мириам. Она теперь в доме Евфимии жила, потому как из старой инсулы выселили всех. Там ремонт идет. Они с Купидоном в одной комнате поселились, а дети — в другой. Купидон с ночи по делам ушел. Сказал, что ненадолго. Склад ограбят в Заречье, и сразу вернется. Потом отоспится и пойдет с Гунном в развалины, будет учить сына ножом работать.

Она взяла полированное бронзовое зеркальце и критически взглянула на себя. Да, немолода, четвертый десяток идет. Но от сытной еды, долгого сна и регулярной любви она похорошела, сбросив лет семь. Подтянулась обвисшая было кожа, и пропала мелкая сеточка на щеках, превратившая ее в старуху. Ей лет двадцать пять на вид. Те двадцать пять, что у дорогой шлюхи, а не те, что у замученной работой пекарши или крестьянки. На нее снова мужики оборачиваются. И улыбаться она стала. Новые зубы из слоновой кости выточены, и прикручены намертво золотой проволокой. Масткр-дентифекс уверил, что если ими не кусать, долго простоят. Она и не кусает, бережет свою новую красоту. Даже хлеб есть бросила, кашу лопает. Зоя оскалилась, придирчиво осмотрела зубы и осталась довольна.