Особое задание (СИ) - Дорин Михаил - Страница 55

— А вы слышали, командир, какой у нас вчера конфуз вышел с сержантом Петькой Суриковым из батальона обслуживания? Он же у нас в Катю Воробьёву втюрился по самые уши.

— И что? — поинтересовался я.

Орлова с трудом сдерживала смех.

— Он решил ей романтическое письмо написать. Наверняка, не одну ночь работал над ним. Написал что-то вроде: «Ваши глаза ясные, как весеннее небо, а характер надёжный, как мотор М-82! От вашей улыбки у меня внутри всё работает на максимале!» и так далее. Решил это послание ей в самолёт подкинуть, пока она отошла куда-то.

— Что пошло не так?

Марина не выдержала и хихикнула, прикрывая рот ладонью.

— Он самолёт перепутал. Петька сунул эту любовную записку к Борисовой из второй эскадрильи. А она… ну вы её видели.

Сержант Борисова была лётчиком в эскадрилье Сарской. Комплекция у неё была такая, что я рядом с ней смотрелся бы как чихуахуа в дамской сумочке.

— Петька там чуть в обморок не рухнул, когда Борисова пришла к нему по приглашению из письма. Еле отбился от неё. Так до Герасимовой дело дошло, и она Петьке полчаса лекцию читала о вреде неуставной лирики в боевой обстановке.

Марина, отсмеявшись, вдруг замолчала. Она посмотрела на меня оценивающим взглядом, пожевала свою травинку и, чуть склонив голову набок, спросила:

— Андрей Николаевич, а можно нескромный вопрос?

— Смотря насколько нескромный.

— Вы… ну у вас, случайно, там, в тылу, невесты нет? Ну или здесь кто может…

Я усмехнулся. Женский коллектив — страшная сила. Стоит дать слабину, и тебя моментально разберут на запчасти и обвенчают.

— Марина, не может. Личная жизнь она на то и личная, чтобы быть личной. Так понятно? — улыбнулся я.

— Эм… ну яснее я бы и сама не сказала.

Орлова моргнула, переваривая информацию.

В этот момент нашу идиллию прервал возмущённый вопль от соседнего самолёта.

Вера Белова, закончив свой бесконечный предполётный осмотр, упёрла руки в бока и уставилась на сестру.

— Любка, слезай с крыла! Ты своими вздохами мне думать мешаешь. И вообще, что ты там читаешь? Опять про любовь-морковь? У нас вылет может быть в любую минуту, а у тебя в голове одни гусары.

Люба с негодованием захлопнула толстый том и прижала его к груди.

— Верка, ты бессердечный сухарь и техническая зануда. Это «Анна Каренина», между прочим. Классика! Тут про такие страсти написано, что тебе не понять.

— Я твою Анну знаю! Но если она перед тем, как под паровоз прыгать, не проверила давление масла и не посмотрела на указатель температуры, то она просто дура недисциплинированная. А ты лучше бы инструкцию по эксплуатации мотора почитала, — парировала Вера, протирая ветошью остекление фонаря.

Люба спрыгнула с крыла и посмотрела на меня.

— Товарищ командир, ну скажите ей!

Я тяжело вздохнул и поднялся с ящика, разминая спину.

— Отставить литературные дебаты. Белова, которая Люба, завтра всем перескажешь историю Анны Карениной. Белова, которая Вера, прекрати полировать самолёт. Ты ему скоро краску до дыр сотрёшь.

Я поднял голову и посмотрел в синее небо. Ни одного облачка на горизонте. И только в направлении железнодорожной станции Унеча висели шапки кучевых облаков.

— Так, до смены осталось… — взглянул я на часы, но тут же знакомое шипение заставило меня поднять голову вверх.

Со стороны штабной землянки в небо взмыла зелёная ракета.

В несколько шагов я преодолел расстояние до крыла самолёта. Быстро накинул парашют и запрыгнул в кабину.

— От винта! — крикнул я механику Марусе Огоньковой, которая уже стояла справа и готовилась к запуску.

Я вдавил кнопку «Пуск» и спереди винт дрогнул. Одна лопасть лениво перевалила через верхнюю мёртвую точку, затем вторая.

Двигатель М-82 затрещал, а из его патрубков вырвалось облачко сизого дыма. Секунда, и мотор оглушающе взревел.

Кабину мгновенно заполнила мощная вибрация. Стрелка указателя оборотов сразу начала движение.

Я бросил взгляд влево. Винт на машине Любы тоже превратился в прозрачный диск.

Показав Марусе, чтобы убрали колодки, я плавно двинул рычаг управления двигателем вперёд, и самолёт выкатился из капонира на грунтовую рулежку. Затем сразу на полосу.

Слева, поднимая тучу сухой земли, вырулила Белова. Её Ла-5 покачивался на кочках, но уверенно занял место в левом пеленге.

— 88-й, к взлёту готов. Курс отхода, высота, — сказал я в эфир.

— 88-й, взлёт разрешаю. Курс 60°. Высота 4000. Группа «Юнкерсов». Предположительно, идут с северо-запада, — проговорил дежурный по стартам.

— Принял. 11-й, взлетаем парой. Выводим обороты!

М-82 загудел сильнее. Удерживать самолёт на тормозах было уже тяжело.

— Паашли! — скомандовал я.

Меня слегка вдавило в спинку кресла. Хвост самолёта вскоре оторвался от земли, и грунт полосы слился в сплошную бурую ленту.

Скорость 180… 200…

— Отрыв, — произнёс я в эфир и потянул ручку управления на себя.

Тряска прошла, а самолёт начал удаляться от земли. Белова держалась рядом, немного уйдя в сторону после отрыва от полосы.

— Шасси… убрано, — произнёс я, заметив в зеркале заднего вида, что колёса у Любы убрались.

— Подтверждаю, — ответила мой ведомый.

— Пошли влево с набором.

Следом мы начали удаляться от аэродрома, набирая заданную высоту.

2000… 2500… 3000…

Как только мы заняли нужные нам 4000, я бросил взгляд вниз.

Сквозь остекление фонаря были уже видны очертания железнодорожной станции Унеча. С высоты четырёх километров она выглядела как паутина из чёрных нитей, усеянная прямоугольными вагонами. Эшелоны стояли плотно и абсолютно на всех путях. Идеальная цель!

— Стрелка, Стрелка, я 88-й, на связь, — запросил я пункт управления ПВО на станции.

— 88-й, я — Стрелка. Слышу вас.

— 88-й, к вам для работы парой. Высота 4000, зону заняли.

— Вас понял.

Люба перестроилась в правый пеленг, держась чуть выше и сзади меня. Так мы начали барражировать в зоне дежурства.

Ощущения в кабине на высоте четырёх километров меняются. Воздух здесь уже холодный. Сквозь щели тянет ледяным сквозняком, пробирающим до костей сквозь лётную куртку.

Солнце было высоко и слепило глаза, когда мы разворачивались на него. Я поднял левую руку, прикрывая глаза и осматривая воздушное пространство.

Прошло пять минут дежурства в зоне. Восемь… Одиннадцать…

Небо оставалось чистым, и никаких целей на горизонте не было.

— 88-й, я «Стрелка». Никого не наблюдаем.

— 88-й, принял. У нас пока тоже, — ответил я, до боли в глазах всматриваясь в горизонт.

И тут я их увидел.

Сначала это показалось похожим на стаю комаров, которая роилась на фоне бледного неба у самого горизонта. Но с каждой секундой точки росли, обретая чёткость.

Это были не комары. Это была армада немецких бомбардировщиков.

Из кабины Ла-5, на фоне серо-голубого неба, они выглядели как чёрные кресты, выстроенные в идеальные клинья. Я машинально начал считать.

— Один…пять… девять машин. Далее ещё клин. Правее — ещё один, — говорил я в эфир.

Я несколько раз моргнул, не веря своим глазам. Считать я дальше перестал, поскольку немецких бомбардировщиков было огромное количество.

Это были Хейнкели-111. Бомбардировщики с характерными асимметричными застеклёнными носами.

— Я двадцать насчитала. А вон ещё! Уже 30!

— Их не меньше сорока, — произнёс я в эфир.

— Не меньше 50, — добавила Люба.

Полсотни Хейнкелей, груженных бомбами! Во рту от увиденного моментально пересохло, а зубы от напряжения заскрежетали.

Мало того, что у каждого несколько бомб, так ещё у каждого по несколько пулемётных точек. Если мы с Любой сунемся в этот строй, нас встретит перекрёстный огонь из больше чем сотни пулемётов.

— Командир, их же там… тьма, — услышал я голос Беловой в наушниках.

Главное правило: не лезть в хвост строя. А то сожрут. Но это легко сказать, а ещё труднее сделать.

— Приготовиться к атаке. Заходим со стороны солнца. Занимаем 5000, — дал я команду Любе и начал набирать высоту.