Механизатор 82. Том 3 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 7

— Давай.

— Да я сам.

— Давай, чего ты.

Он подал сумку в дверь автобуса, и я взялся за ручку с другой стороны, и наши руки на секунду оказались рядом на этой ручке.

И у меня в голове что-то дёрнулось.

Не мысль, не картинка, а вот именно — дёрнулось, коротко и без всякого содержания, как дёргается веко.

Я тряхнул головой и полез в автобус.

Райцентр в восемьдесят четвёртом был на подъёме.

Две новые пятиэтажки, универмаг, асфальт до самой площади, ресторан «Колос» с вывеской. Тридцать с чем-то тысяч населения, маслозавод, элеватор, «Сельхозтехника», ремзавод.

Я его помнил другим.

К тому времени, когда мне стукнет шестьдесят, в этом райцентре останется тысяч двенадцать, маслозавод будет складом, ремзавод не будет ничем, а на площади поставят торговый центр с зеркальными стёклами, и в нём будет пусто.

Это я знал совершенно точно, потому что заезжал.

Я вышел из автобуса, посмотрел на площадь и пошёл искать управление, и думал при этом не про торговый центр, а про то, что не взял бритву.

Семинар шёл в актовом зале управления.

Бригадиров собралось двадцать восемь человек с двадцати одного хозяйства. Из них моложе тридцати — двое: я и парень из «Восхода», который смотрел на всех волком и весь первый день молчал.

Остальным было от сорока до шестидесяти.

Сидели рядами, в пиджаках, с блокнотами, и первые полтора часа записывали, а потом бросили, потому что читали по методичке.

Читали про звеньевую организацию труда.

Читали про коллективный подряд.

Читали про то, что бригадир является организатором социалистического соревнования, и вот на этом месте я, каюсь, задремал минут на пять.

Разбудили меня аплодисментами.

Аплодировали бригадиру из «Заветов Ильича», который вышел делиться опытом. Мужик был лет пятидесяти пяти, в костюме, с орденской планкой, и читал он по бумажке, которую ему написали в конторе.

Читал он про то, что у них в бригаде развёрнуто соревнование между звеньями, что итоги подводятся ежедекадно и оформляются наглядно, и что победители заносятся на доску.

Зал слушал с каменными лицами.

Дело в том, что «Заветы Ильича» — хозяйство, про которое в районе всё известно. Оно последнее по надою четвёртый год, у него в восемьдесят третьем упало зернохранилище, и председателя там меняли дважды за пять лет.

Бригадир дочитал и сел.

Ему похлопали второй раз — ровно так же, ровно столько же.

Пилипенко наклонился ко мне и сообщил в ухо, что этот мужик тракторист от бога и что бригаду ему дали в семьдесят четвёртом, а бумажку эту он читает четвёртый год, и каждый год ему её пишет один и тот же человек.

— Один и тот же?

— Один и тот же. У них экономистка. Она четыре года подряд одно и то же печатает, только цифры меняет.

— А цифры откуда?

— А цифры она придумывает, — сказал Пилипенко с уважением.

После перерыва раздавали бумаги.

Раздавали новые формы.

Форм было три.

Две обычные — сводка по кормам и сводка по ремонту, — а третья новая, с этого квартала, и по ней полагалось отчитываться раз в квартал за подписью бригадира.

Я взял её и стал читать.

Первый раздел — наличие техники, второй — техническое состояние. А третий назывался «обеспеченность запасными частями».

И в третьем разделе была графа.

«Обеспеченность запасными частями за счёт внутренних источников (импортозамещение), в процентах к потребности».

Я прочитал это два раза.

Потом посмотрел на потолок, потом опять на бумагу, и меня разобрало так, что я захрюкал.

Я захрюкал в актовом зале управления сельского хозяйства, на семинаре бригадиров, в третьем ряду, и на меня обернулись человек десять, и лектор поверх очков посмотрел укоризненно.

— Товарищ, вам смешно?

— Извините.

— Что вам смешно?

— Формулировка хорошая.

Лектор посмотрел на форму, потом на меня, и решил, что я издеваюсь, но доказать не смог и продолжил.

Тут надо объяснить, откуда это слово.

Одиннадцатого июня восемьдесят третьего года, в субботу, во дворе у Кузнецовых, за столом, где обмывали Санькино возвращение, у меня спросили, где брать подшипники.

Я был выпивши, мне было двадцать три года, и я ответил, что подшипники надо решать через импортозамещение.

Сказал я это исключительно из хулиганства.

Никто тогда не отреагировал вообще никак — ни один человек за столом даже не переспросил, — а через три дня Лобанов выдал это правлению как своё, и я тогда посчитал: три дня.

Дальше слово пошло само.

К осени его говорил председатель. Зимой оно было в акте по нефтехозяйству. В феврале — в докладе на отчётном собрании, который читали со сцены при трёхстах человеках.

А в июне восемьдесят четвёртого оно стало графой.

Графой в квартальной форме, которую я, бригадир первой комплексной бригады колхоза «Заря», буду теперь заполнять от руки четыре раза в год — сам, ручкой, ставя проценты, которых не существует, к потребности, которую никто не считал.

Я сидел в третьем ряду и хохотал внутрь.

Мне было очень весело, и я это говорю совершенно всерьёз: за весь тот июнь у меня не было минуты лучше. Человек кинул в воду камень и через год увидел, что вода до сих пор идёт кругами, и круги дошли до берега, и берег теперь другой.

Летом восемьдесят четвёртого мне это нравилось.

Крайнов поймал меня в перерыве, во дворе.

Инструктор орготдела райкома, лет тридцати пяти, в рубашке с коротким рукавом, с блокнотом в заднем кармане, — я его знал с марта, с бюро, и он меня знал с ноября, потому что бригадир-кандидат в партию двадцати четырёх лет в районе был один.

— Лыткин. Хорошо, что попался.

— Здравствуйте.

— Ты кандидат с марта.

— С марта.

— Значит, поручение.

Он достал блокнот.

Дальше было двадцать минут, из которых я запомнил всё, потому что запоминать пришлось на память: писать было не на чем, а он диктовал.

Поручение было такое: политинформация в бригаде раз в две недели.

— По какой газете? — уточнил я.

— По «Правде». Международное положение, внутренняя жизнь, вопросы соревнования.

— Виктор Палыч. У меня разнарядка в шесть утра.

— Вот на разнарядке и проводи.

— На разнарядке у меня двадцать минут, и из них восемнадцать — кто куда едет.

— Значит, будет сорок. — Крайнов записал.

Я посмотрел на него.

Он был не злой человек и, по-моему, вполне понимал, что говорит. У него была разнарядка — не по тракторам, а по политинформациям, — и в ней стояло, сколько их должно быть проведено в первичной организации колхоза «Заря» за третий квартал.

— Дальше, — сказал он. — В феврале выборы.

— В феврале?

— Двадцать четвёртого. Верховный Совет республики и местные Советы. — Он перевернул страницу. — Тебя запишу агитатором. Участок дадут дворов на шестьдесят.

— До февраля восемь месяцев.

— Вот и хорошо, что восемь. — Крайнов писал. — Потом времени не будет. Там ещё состав подбирать, а это работа муторная: разнарядка по составу приходит из края, и по ней надо, чтоб и рабочие, и колхозники, и женщины, и молодёжь, и беспартийные. Каждый раз головная боль.

Я это выслушал вполуха.

Мне было двадцать четыре года, до февраля было восемь месяцев, и слово «разнарядка по составу» проехало мимо меня, не задев ничего.

— И третье. — Крайнов убрал блокнот. — Учиться.

— Куда учиться?

— В институт. Заочно. — Он посмотрел на меня прямо. — Лыткин, ты мужик неглупый, я тебе скажу как есть. Тебя будут двигать.

— Кто?

— Все. — Он пожал плечами. — У нас в районе двадцать один председатель, и средний возраст пятьдесят два. И семь бригадиров моложе тридцати пяти на весь район. Ты понимаешь арифметику?

— Понимаю.

— Ну вот. А без диплома ты упрёшься в потолок за три года, и всё.

Я стоял и молчал.

В той жизни я заочный кончил. Кончил я его к тридцати трём годам, в Ачинске, по вечерам и на сессиях, и в дипломе у меня было написано «инженер-механик», и я по нему не проработал ни одного дня, потому что к тому времени уже сидел в снабжении.