Механизатор 82. Том 3 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 66

Я на девятом мая восемьдесят пятого года смотрел на восемнадцать пиджаков.

И знал, что через десять лет это будут называть «юбилейными».

Домой мы с матерью шли в одиннадцатом часу.

Было светло — в мае у нас темнеет поздно, — и по селу шли люди, и из двух дворов слышалась гармонь, потому что после столов гуляли ещё по домам.

Мать шла молча.

Молчала она с самого митинга, и я догадывался о чём, и не заговаривал.

У калитки она остановилась.

— Петь.

— Ну.

— Дядька Фёдор двадцати лет погиб.

— Знаю.

— Ему б сейчас шестьдесят два было.

Она посчитала это, значит, сегодня — за столом или на митинге, — и посчитала правильно, и носила это весь вечер.

— Мам.

— Ничего. Пойдём.

И пошла в дом.

Десятого вышли на сев.

Вышли все, включая тех, кто накануне гулял до трёх, и вышли в шесть, и работали в тот день двенадцать часов.

Погода стояла.

Земля дошла, влага была, и сев в восемьдесят пятом году получился один из лучших за десятилетие — четырнадцать дней от начала до конца, и это очень хороший срок.

Гнидин на сеялках отработал безупречно.

Мишка вышел десятого с головой, в которой, по его собственному выражению, «ходил трактор», и всё равно отработал смену полностью.

А семнадцатого числа привезли газеты.

Глава 30

В сев едят два раза.

Утром в четыре, дома, и в час дня в поле, и больше не едят, потому что некогда: сеялка идёт, пока идёт, и останавливать её ради ужина никто не будет.

Ужинают в одиннадцать.

Ужинают дома, стоя, тем, что осталось на плите, и половину этого ужина человек не помнит, потому что ест уже во сне.

Сев восемьдесят пятого шёл четырнадцать дней.

С десятого по двадцать шестое мая, с одним перерывом на дождь восемнадцатого, и шёл он хорошо: земля дошла, влага была, погода стояла.

Я в те две недели спал по четыре с половиной часа.

Газеты привезли семнадцатого, в пятницу.

Привозят их трактором вместе с почтой, и в сев привозят прямо в поле, на стан, потому что в конторе всё равно никого нет.

Первым прочитал Гаврилыч.

Не в поле, а в конторе — ему газеты кладут отдельно, — и он их читает всегда с первой полосы и всегда целиком, включая международный отдел.

Прочитал он и пошёл к председателю.

Аркадий Павлович прочитал тоже и, по рассказу Зины, сначала промолчал, а потом спросил, где вторая газета.

Вторая была с указом.

Постановление Центрального Комитета и Совета Министров — от седьмого мая, о мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения.

Указ Президиума Верховного Совета — от шестнадцатого.

Оба напечатаны семнадцатого, оба на первой полосе, и оба вступают в силу с первого июня.

На стан газета попала часам к четырём.

Читали на обеде, у бачков, вслух.

Читал Твердохлеб, потому что читал он громко и не сбиваясь, и слушало человек одиннадцать, и слушали они, доедая.

Читал он минут восемь.

Из восьми минут я, если по-честному, запомнил четыре пункта, и запомнили их все, потому что остальное было общими словами.

Первый: сократить производство.

Сократить производство водки и ликёро-водочных изделий, а к тысяча девятьсот восемьдесят восьмому году прекратить выпуск плодово-ягодных вин.

Второй: сократить торговлю.

Продажа только с четырнадцати до девятнадцати часов. Не продавать в специализированных магазинах, которых у нас и так нет, а в прочих — по особому решению. Не продавать лицам моложе двадцати одного года.

Третий: не пить на работе и в связи с работой.

Никаких проводов, встреч, юбилеев и обмываний в столовых, красных уголках и на предприятиях. За организацию — ответственность руководителя.

Четвёртый: самогон.

Усиление ответственности за изготовление и хранение с целью сбыта, а по указу — административная за изготовление без цели сбыта и уголовная с целью.

Твердохлеб дочитал и опустил газету.

Первая реакция была: не поверили.

Не поверили не в том смысле, что решили, будто газета врёт, а в том, что не поверили в последствия.

Первым высказался Прохоров.

— Дак в семьдесят втором тоже было.

И это была абсолютно резонная реплика.

В мае семьдесят второго вышло постановление о мерах по усилению борьбы против пьянства и алкоголизма — я его сам смутно помнил и по первой жизни, и по второй.

Тогда убрали водку крепче сорока пяти.

Тогда ввели продажу с одиннадцати. Тогда закрыли часть точек и сняли «Ивана Грозного» из проката — нет, это другое, но в селе про это тоже говорили.

Через год всё вернулось.

Не вернулось буквально, но вернулось по ощущению: сначала строго, потом как всегда, потому что план по товарообороту никто не отменял, а водка — двенадцать процентов бюджета.

Вот эту логику мужики и применили.

— Постановление и постановление.

— Пошумят и бросят.

— Плана-то не отменят.

Клюев подвёл итог:

— Меньше привозить будут. И всё.

И все с этим согласились, и стали доедать, и через двадцать минут разъехались по сеялкам.

А Мишка Загорулько понял сразу.

Он на обеде ничего не выговорил.

Он вообще в тот день был молчаливый — с похмелья после девятого он отработал, а вот к семнадцатому его почему-то развезло, — и я на него внимания не обратил.

Заговорил он вечером, на стану.

Сидели человек шесть у костра, было темно, и Мишка вдруг обронил в пространство:

— Сахар брать надо.

— Чего?

— Сахар, — повторил он. — Сейчас брать, пока есть.

Никто не понял.

— Зачем тебе сахар?

Мишка посмотрел на них с сожалением.

— Мужики. Вы читали, чего читали?

— Ну.

— Там про самогон отдельным пунктом. Отдельным. Понимаете?

— И что?

— А то, — объяснил Мишка, — что отдельным пунктом пишут про то, чего будет много.

Помолчали.

— Дак у нас в селе никто не гонит, — вставил Санька.

— Сейчас не гонит, — согласился Мишка.

Про самогон надо объяснить.

В Заречном в восемьдесят пятом году не гнал никто.

Точнее, гнали двое: Мокеиха, которая ставила брагу и гнала себе на настойки и на растирание, и один мужик с выселка, про которого все знали и который делал это лет тридцать.

И всё.

Гнали в двадцатые, гнали в войну, гнали в сорок седьмом, гнали в пятидесятые — а с шестидесятых перестали, потому что водка стала доступна и стоила подъёмно.

Смысла возиться не было.

Самогон — работа: сахар или зерно, брага две недели, аппарат, дрова, вонь на весь двор, риск, и на выходе продукт, который хуже магазинного.

При водке за четыре семьдесят это никому не нужно.

Мишка это посчитал за один вечер семнадцатого мая, сидя у костра, — и посчитал он это раньше, чем Совет Министров, райком и вся моя вторая жизнь.

Сахар он начал брать девятнадцатого.

Брал он по два-три килограмма за раз, не привлекая внимания, и к августу у него в сенях стоял мешок, и мешок этот он не тронул до восемьдесят седьмого года.

Поверило село двадцать второго.

Двадцать второго в сельпо пришла телефонограмма из райпо: с первого июня продажа водки и ликёро-водочных с четырнадцати до девятнадцати часов, лицам старше двадцати одного года, с записью в журнал по требованию.

Людка вывесила её на дверь.

Вывесила она её на дверь, на тетрадном листе, своим почерком, и вот тогда всё село прочитало это по второму разу и поняло, что серьёзно.

Дальше было двенадцать дней.

С двадцать второго мая по первое июня — точнее, десять, но в селе потом всегда говорили «двенадцать дней», и я тут употребляю так, как говорили.

Двенадцать дней село считало.

Считали вслух, у прилавка и в мастерской, и считали не запас, а год.

Логика была такая.

Водка нужна не для питья. То есть и для питья, но это дело личное и не планируется. Планируется другое — то, без чего в селе нельзя.