Механизатор 82. Том 3 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 48

На смотре он занял третье место.

Первое дали чтице из «Восхода», которая читала с надрывом и с руками, и Ганин, узнав результат, объявил, что это справедливо, и объявил совершенно искренне, чем добил всех окончательно.

Хор доярок занял второе.

Мать привезла грамоту.

Грамоту эту она положила в сундук, к документам, и я её потом видел там в две тысячи шестом, и лежала она рядом с той самой фотографией с доски почёта, которую ей, оказывается, всё-таки отдали.

С Ритой я познакомился на этом смотре.

Рита работала лаборанткой на маслозаводе, ей было двадцать шесть лет, и в райцентровском Доме культуры она в тот день отвечала за буфет от завода — то есть стояла с термосами и пирожками, потому что заводу поручили организовать питание участников.

Стояла она четыре часа.

Я подошёл к ней в третий раз за чаем, и на третий раз она спросила, не надоело ли мне.

Разговорились.

Разговор был про то, что смотр идёт шесть часов, что участников сто восемьдесят человек, что чай кончился и что пирожки с капустой берут лучше, чем с рисом.

Потом она спросила, откуда я.

Я ответил.

— Заречное, — повторила Рита. — Это где картошка?

— Почему картошка?

— К нам ваши картошку возят.

Тут я насторожился.

Возить мы начинали только в январе, договор с ОРСом моторного завода, и до маслозавода нам дела не было никакого, — а она выговорила это как о деле известном.

Оказалось, что возят частники.

Оказалось, что уже года три несколько наших мужиков — а конкретно, как я потом выяснил, трое, и одного из них я знал очень хорошо, — возят в райцентр картошку и мясо и сдают в заводскую столовую по договорённости, минуя всякие договоры.

Ничего противозаконного в этом не было.

Продукция с личного подсобного хозяйства, продавать её можно, и колхозный рынок в райцентре именно для этого и существует.

Просто я про это не знал.

Я, бригадир, полтора года изучающий с Зиной вопрос сверхплановой реализации, не знал, что трое моих мужиков делают это ровно два раза в неделю с восемьдесят первого года.

Домой я в тот вечер не поехал.

Про Риту скажу коротко, потому что и было коротко.

Двадцать шесть лет, разведена, живёт с матерью и сыном четырёх лет в двухкомнатной у маслозавода, работает в лаборатории посменно.

Умная, спокойная и без всяких иллюзий.

Мы с ней виделись за зиму раз пять — я ездил в район то по учёбе, то по делам, — и каждый раз это было заранее ясно обоим, и никто ничего никому не обещал.

Один раз она выговорила важную вещь.

Выговорила она её в феврале, когда я в очередной раз приехал и в очередной раз сидел у неё на кухне, и мы говорили про работу.

— Тебе сколько лет?

— Двадцать четыре.

— А разговариваешь ты как сорокалетний.

Я на это ответил что-то.

— Не оправдывайся. Я не в упрёк. Мне так удобнее.

И налила чаю.

Про троих я выяснил в январе и никому не сказал.

Выяснил я это просто: посидел вечер и подумал, у кого из наших есть машина, время и характер.

Вышло четверо, из них трое подошли.

Прохоров — раз. У него бортовой, он на нём и в выходные, и он ездит в райцентр к сестре. Дудник — два: у него мотоцикл с коляской и брат в райцентре. И третий, которого я тут не назову, потому что он жив и у него внуки.

Возят они с восемьдесят первого.

Возят своё: картошку, мясо, солёные огурцы, а зимой — молоко и творог, и сдают в столовую маслозавода и в две другие точки, и берут за это, по моим прикидкам, рублей по сорок-пятьдесят в месяц каждый.

Это законно.

Продукция личного подсобного хозяйства, реализация через колхозный рынок и по договорённости со столовыми — всё это разрешено и всем известно, и в райцентре так делает пол-района.

Незаконно тут одно.

Бензин.

Бензин у них колхозный, потому что откуда ещё, и вот это уже статья, и вот про это я думал два вечера.

Ничего я не сделал.

Не сделал я ничего по трём причинам, и первая — что доказать это невозможно: расход по бортовому «газону» в наших условиях гуляет на пятнадцать процентов в любую сторону, и это норма.

Вторая — что я знал, кого именно я поймаю.

Третья, и главная: я в январе восемьдесят пятого сидел с Зиной над расчётом по прямому договору с ОРСом и с городской точкой, и в этом расчёте у нас стояла та же самая схема, только в масштабе колхоза и с бумагами.

Мы делали ровно то, что они делали три года.

Разница была в том, что нам это разрешило правление, а им никто ничего не разрешал.

Прохорову я в феврале обронил одну фразу.

Обронил я её мимоходом, у мастерской, глядя в сторону:

— Митрофаныч. Ты бензин-то из своего заливай.

Он повернулся и посмотрел на меня секунды три.

— Ага.

Больше мы про это не разговаривали ни разу, и я не знаю, стал он заливать своё или нет.

С Ганиным, кстати, вышло продолжение.

В январе он принёс в мастерскую сепаратор — тот самый, шестьдесят третьего года, который он собрал неправильно, — и попросил Мишку посмотреть.

Мишка посмотрел и собрал за двадцать минут.

А потом выговорил одну вещь, которая, я думаю, была для Ганина важнее всего, что ему говорили в Заречном за три года.

— Слышь, Эдуард.

— Да?

— Ты в другой раз не тащи. Ты меня позови, я приду.

Ганин моргнул.

— Куда приду?

— К тебе домой приду, — объяснил Мишка. — Чего ты его через полсела попёр.

И ушёл.

А Ганин постоял, посмотрел на сепаратор и стал его заворачивать обратно в мешок, и лицо у него было совершенно обыкновенное, и он, я уверен, не понял ничего.

Глава 22

Ёлку в клубе ставили двадцать девятого.

Ёлку возят из колка — сосну, потому что елей у нас нет, — и возят её всегда в один и тот же день, и всегда получается, что она либо кривая, либо лысая с одного бока.

В том году привезли кривую.

Кривую поставили в угол, к лысому боку приставили стенд с показателями социалистического соревнования, и получилось хорошо.

Игрушки хранятся в клубе в двух коробках.

Коробки эти — с шестьдесят четвёртого года, и в них лежат стеклянные шары, картонные звери, покрытые серебрянкой шишки и гирлянда из флажков, которую вешают каждый год и каждый год чинят.

Битых шаров за двадцать лет накопилось столько, что уцелевших осталось меньше половины.

Довешивают ватой.

Вату скручивают комками и вешают на нитках, и это делают женщины из клуба, и делают они это с семидесятых годов, и получается снег.

Я на эту ёлку смотрел в первой жизни двадцать лет.

Смотрел я на неё с шестьдесят четвёртого по восемьдесят шестой, и я тогда не знал, что запоминаю; а во второй жизни я на неё смотрел уже как человек, который знает, что этих коробок в двухтысячных не будет.

Коробок не будет, потому что не будет клуба.

Про это я на ёлке не думал.

Детский утренник был тридцатого, в воскресенье, в двенадцать.

Пришло человек шестьдесят детей и человек сорок взрослых, и в клубе было холодно, потому что топили с шести утра, а помещение большое.

Дедом Морозом был Мишка Загорулько.

Он им был четвёртый год подряд, и он в этой роли был совершенно незаменим по одной причине: он не изображал Деда Мороза, а разговаривал с детьми.

Костюм у нас клубный, с шестьдесят девятого.

Борода из ваты держится на резинке, шуба красная, сшитая в семьдесят первом клубной швеёй, и валенки свои, потому что клубные малы.

Мишка в этом костюме вёл утренник час двадцать.

Он водил хоровод, он загадывал загадки, он вызывал читать стихи, и он на каждого ребёнка тратил ровно столько, сколько нужно, и ни один не остался без внимания.

Про подарки надо отдельно.

Подарки в колхозе дают детям работников, по списку, из профкома: кулёк, в котором конфеты, печенье, вафли, два мандарина и грецкие орехи.

Мандарины — главное.

Мандарины у нас в селе бывают один раз в год, вот в этом кульке, и дети их берегут и едят до третьего января, и запах мандарина у меня в обеих жизнях означает ровно одно.