Механизатор 82. Том 3 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 40

Я два года ходил по этому колхозу и чинил. И чинилось оно у меня всегда одинаково: я находил место, где кто-то не сделал того, что должен, и давил в это место, и место поддавалось.

Домкрат, склад, кузнец, ферма, нефтебаза.

Везде был человек, который смалодушничал, поленился, испугался или взял себе.

А тут не было.

Тут был расчёт на четырёх листах миллиметровки, сделанный честно и с занижением в пользу деревни. Была подпись человека, который приезжал два раза и сидел и слушал, когда ему кричали. Был лес, который дали полностью и хороший.

И была Мокеиха, которая двадцать лет ходит за водой сто двадцать шагов.

Между этими вещами нет ни одной сломанной детали.

Это единственное, что я оттуда привёз, и я это записал бы одной фразой, если бы такие вещи записывались.

Насос для колонки на четвёртой улице поставили в июне восемьдесят пятого.

Не электрический — электрического не было и не предвиделось, — а другой рычаг, длиннее, с противовесом, который Мещеряков выточил на своём ДИП-двести, а Гуров приварил.

Стоило это два человеко-дня и метр шестёрки.

Мокеиха качала его одной рукой и первую неделю водила к колонке всех, кто проходил мимо, и заставляла попробовать.

Я к этому отношения почти не имел.

Я только обмолвился Мещерякову, что у бабки не хватает силы на рычаг, и обмолвился в апреле, между делом, и забыл.

Он сделал в июне.

Глава 18

Снег лёг двадцать четвёртого октября.

Лёг он сразу и насовсем — не как бывает в иные годы, когда выпадет и сойдёт трижды, а один раз, ночью, сантиметров на восемь, и больше земли до апреля никто не видел.

Зябь мы не допахали.

Осталось сто девяносто гектаров из двух тысяч ста, и это, если считать по отчёту, девяносто один процент, что для нашего колхоза очень хорошо, а если считать по-человечески — это сто девяносто гектаров, которые весной придётся пахать заново по весновспашке, и урожай там будет хуже.

Про эти сто девяносто мне потом пеняли до самого мая.

Пеняли не за то, что не допахал, а за то, что в последнюю неделю я держал два трактора на подвозе кормов, вместо того чтобы бросить их на зябь.

Я тогда посчитал и решил, что корма важнее.

Я и сейчас так считаю.

С двадцать пятого в селе началось то, что я про себя называл гулевым сезоном.

Тут вот какая механика.

Осенью у крестьянина сходятся три вещи: работа кончилась, деньги получены и забита скотина. Три эти вещи сходятся в конце октября — начале ноября, и с этого момента и до Нового года в селе гуляют.

Гуляют не запоем.

Гуляют поводами: проводы, свадьбы, дни рождения, Октябрьские, забой, новоселье, возвращение из армии. Поводов в ноябре набирается штук пять-шесть, и каждый повод — это стол на тридцать-сорок человек.

Работа при этом идёт.

С ноября у нас ремонт: тракторы, комбайны, сеялки, — и мужики выходят в мастерскую каждый день, включая тех, кто накануне гулял, и работают, и это отдельное искусство, которым владеют все.

Я в этом сезоне участвовал по должности.

Бригадира зовут на всё.

Проводы были двадцать седьмого.

Уходили двое: Валерка Сомов и Шурка Прохоров, оба шестьдесят шестого года, обоим по восемнадцать.

Гуляли у Прохоровых.

Гуляли по всем правилам, которые я к тому времени видел уже в третий раз и знал наизусть: стол во дворе под навесом, потому что в дом сорок человек не влезут; в двенадцать все за столом; тосты; в три часа приходят девки; в пять Твердохлеб с гармонью.

И в конце — «Прощание славянки» из репродуктора.

Пластинку эту крутят в клубе, и она у нас с шестьдесят второго года, и она заезжена до хрипа, и её ставят в тот момент, когда мать призывника выходит из-за стола.

Дальше все встают.

Я эту процедуру описывал в восемьдесят третьем и повторять не буду.

Повторять не буду, а вот одну вещь скажу, потому что в тот раз я стоял с другой стороны.

В восемьдесят третьем я стоял в толпе.

В восемьдесят четвёртом я стоял у стола как бригадир, и мне первому дали слово после отца, и я выговорил что-то правильное про то, что ждём и что место за ним сохраним.

Место за ним сохранят.

Это, между прочим, не пустые слова: за призывником в колхозе действительно держат место, и это закон, и после армии человек возвращается на своё, если хочет.

А вот что было до этого.

Весной, в марте восемьдесят четвёртого, райвоенкомат выделил нашему колхозу два места на курсы ДОСААФ — трёхмесячные, водительские, с категорией.

Курсы эти — вещь серьёзная.

Парень, ушедший в армию с водительскими правами, служит водителем. Он ездит, а не копает, и возвращается со стажем и со специальностью. Разница между уходящим с корочками и без корочек — это разница между двумя разными двухлетиями.

Два места на четверых.

Претендентов было четверо: Пашка Гуров, Валерка Сомов, Шурка Прохоров и ещё один парень из второй бригады, который по нашей разнарядке не проходил.

Пашка получил место автоматом.

Он к марту уже учился, он шёл на права по механизаторской линии, он был лучший, и это никто не оспаривал.

Второе место я отдал Валерке Сомову.

Отдал я его по расчёту, и расчёт был правильный: Валерка работал в мастерской с мая восемьдесят третьего, он держался за технику, он собирался возвращаться в колхоз.

Шурка Прохоров возвращаться не собирался.

Он всё лето говорил, что после армии поедет в город, и говорил это не мне, а всем, и в селе это знали, и его отец это знал.

И я дал место Валерке.

Решение это я принимал в марте, за пятнадцать минут, у себя в тетради, и потратил на него ровно столько, сколько оно, как мне тогда казалось, стоило.

И вот двадцать седьмого октября Шурка Прохоров уходил без специальности.

Валерка — с правами.

Разница у них будет такая: Валерка два года прослужит в автобате под Новосибирском, а Шурка попадёт в стройбат в Забайкалье и будет два года месить бетон.

Про это на проводах не говорили.

Про это вообще никто не обмолвился — ни Шурка, ни Прохоров, ни один человек за столом.

Митрофаныч со мной за весь вечер разговаривал дважды.

Первый раз — когда я пришёл, и он мне налил и поблагодарил, что пришёл. Второй раз — часов в восемь, когда я собрался уходить, и он вышел меня проводить до калитки.

У калитки мы постояли.

— Ну, Петь.

— Ну.

— Спасибо, что был.

— Да ладно.

Он потоптался.

— Ты за Валерку-то не переживай. Правильно ты его отправил. Он парень к делу.

Я стоял и не знал, что ответить.

Он это выговорил первым, сам, у калитки, без всякого повода — и выговорил, я думаю, потому, что видел, что я про это думаю, и хотел закрыть вопрос, чтоб я не мучился.

Он мне за семь месяцев не сказал ни слова упрёка.

И потом не упрекнул, и через год не упрекнул, и когда Шурка вернулся в восемьдесят шестом — бетонщиком, с профессией, которая в селе не нужна, — тоже промолчал.

Меня это грызло до девяносто первого года.

Пашку сняли с воинского учёта в ноябре.

Военкомат прислал вызов на переосвидетельствование, он съездил в райцентр девятого, и его признали негодным к строевой в мирное время с исключением с учёта.

Заняло это полдня.

Он вернулся вечерним автобусом, принёс бумажку, отдал отцу, и Гуров положил её в комод, где у него лежат документы.

Мне про это доложил Сомов, между делом, на разнарядке.

Я в тот день ничего не почувствовал.

Почувствую я через год, в ноябре восемьдесят пятого, когда вернутся Дробот с Генкой Сорокиным и когда я узнаю, куда попал один парень из соседнего района.

А в ноябре восемьдесят четвёртого я это выслушал и кивнул.

Теперь про главное, ради чего эта глава.

К ноябрю про Пашкину руку перестали говорить.

Это произошло не в один день, но произошло быстро, и я, если считать по своим наблюдениям, могу назвать срок: шесть недель.