Механизатор 82. Том 3 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 33

И вот это было хуже всего.

Потому что выговорил он это ровно тем тоном, каким говорит любой мужик в нашей мастерской, — и ему было восемнадцать лет, и он лежал с рукой на весу, и он говорил про новосёловские комбайны.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— А комбайн на ходу?

— На ходу.

— Кровь-то с настила отмыли?

Я на секунду задержался с ответом.

— Отмыли.

— Ага. Хорошо.

И отвернулся к окну, и минуты две мы молчали, и он в эти две минуты не заплакал и вообще ничего не сделал, а просто смотрел в окно.

Настил, кстати, отмыл Мишка.

Отмыл он его тридцатого утром, сам, никому не сказав, до того как комбайн вывели в загон, и я про это узнал только в октябре.

Уборка не остановилась ни на час.

Это, если по-честному, самая точная вещь, какую я могу сказать про те дни.

Двадцать девятого августа в два часа дня на дальнем участке случилось то, что случилось, и в четыре часа дня двенадцать комбайнов молотили, и одиннадцать из двенадцати — те же самые люди на тех же самых машинах.

И тридцатого молотили.

И тридцать первого, и первого сентября, и второго, и в воскресенье вышли восемь машин, потому что стояла погода и валки перестаивали.

К первому сентября мы взяли сорок девять процентов.

Аркадий Павлович отчитался в район, и по итогам августа мы поднялись на шестое место, и в райцентре нас за это похвалили, и в сводке было написано «колхоз „Заря“ — 49%», и ни в какой сводке ничего другого написано не было.

Я на это не злюсь.

Я на это не злился и тогда, потому что уборка — это единственное в году, что нельзя отложить, и если бы мы встали на день, зерно бы осыпалось, и никому от этого не стало бы легче, включая Гуровых.

Просто это надо назвать своими словами.

Восемнадцатилетнему парню оторвало два пальца, и через два часа на том же поле работали двенадцать машин, и это правильно, и это единственное, что можно было делать, и всё равно от этого нехорошо.

Галя в те дни воевала с сентябрём.

С первого сентября школьники ушли из подсобных работ, а с фермы забрали последнюю машину под отвозку, и надой по стаду просел ещё на семь процентов, теперь уже не из-за аппаратов, а просто от кормов.

Она пришла ко мне пятого.

Пришла с бумажкой, в двух экземплярах, — я это отметил и не подал виду, — и положила один передо мной.

— Пётр Сергеевич. Мне нужен трактор.

— Нет трактора.

— Я знаю, что нет. Я написала, что просила.

Я посмотрел на бумажку.

Написано было аккуратно, по-канцелярски: дата, кому, от кого, суть, подпись. Внизу оставлено место для моей подписи в получении.

— Ты у кого научилась?

— У вас.

— Я тебе про два экземпляра говорил, а не про это.

— Это то же самое, — сказала Галя.

Я расписался.

Трактор я ей нашёл через два дня — не свой, а из второй бригады, через Ситникова, — и это была третья за август услуга, которую он мне сделал одним звонком, и я начал понимать, зачем в колхозе нужен парторг.

Ганин закончил расследование третьего сентября.

Комиссия была из трёх человек: он, Тимофеев и председатель профкома. Опросили восемь свидетелей, осмотрели машину, замерили, сфотографировали.

Акт формы Н-один вышел на двух листах.

Причина указана: нарушение пострадавшим требований инструкции по охране труда — очистка рабочих органов при не полностью остановленном механизме, без применения предусмотренного приспособления.

Виновных должностных лиц не установлено.

Инструктаж проведён и оформлен, приспособление в наличии, техническое состояние машины исправно, режим труда не нарушен.

Всё это было чистой правдой, каждое слово.

Акт подписали, экземпляры разошлись: один в дело, один в профком, один пострадавшему, один в район.

И на этом с точки зрения бумаги история кончилась.

Ганин мне этот акт принёс сам, лично, четвёртого сентября, в мастерскую, и положил на верстак, и стоял, пока я читал.

Я прочитал и вернул.

— Всё правильно.

— Да, — согласился Ганин.

Он взял акт, аккуратно сложил в портфель и застегнул, и постоял ещё, глядя куда-то в сторону верстака.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— Я третий раз оказываюсь прав, — сообщил он. — В нефтехозяйстве, потом с искрогасителем, теперь вот.

— Ну.

— Раньше это было смешно.

Он взял портфель и ушёл.

Глава 15

Первую картошку мать выкопала восьмого сентября.

Не всю — куст на пробу, — и это у неё делается каждый год одинаково: она выходит с вилами, поддевает один куст с краю, разбивает, смотрит и объявляет приговор на весь сезон.

Приговор в тот год был средний.

— Мелкая.

— Нормальная.

— Мелкая, Петь. В прошлом году с куста ведро было.

С куста ведра не бывает никогда, но в прошлом году у матери с куста всегда ведро, и спорить с этим бесполезно, потому что это не про картошку.

Первую картошку мы съели в тот же вечер.

Ели её варёной, с укропом и с маслом, из чугунка, и ничего к ней не было, кроме огурцов и хлеба, и это, между прочим, одна из четырёх или пяти вещей в году, ради которых стоит жить в деревне.

Молодая картошка в сентябре — это не еда.

Это событие, и его ждут, и первый чугунок съедают вдвоём, и после него две недели едят её каждый день, пока не надоест.

Зерновые мы закрыли восемнадцатого.

Восемнадцатого сентября, во вторник, к четырём часам дня, последний загон на Крутом, и когда Дудник домолотил и вылез из кабины, мужики на краю поля постучали ключами по железу.

Это у нас вместо аплодисментов.

Всего по колхозу вышло по семнадцать и две с гектара, что было прилично: лучше восемьдесят третьего на полтора центнера и хуже восемьдесят второго на полтора же.

В районе мы вышли пятыми из двадцати одного.

Новосёлово было вторым.

Аркадий Павлович на итоговом правлении отметил, что бригада отработала хорошо, и меня отдельно назвали, и я это выслушал сидя, и мне было ровно никак.

Мужикам, впрочем, было не никак.

Им было очень даже, потому что расчёт по уборке — это те самые деньги, ради которых сорок дней вставали в три, и в конце сентября в сельпо третий раз за год выложили тюль.

Тюль опять разобрали за час.

Мокеиха опять не успела.

Шефы приехали десятого.

Шефствовал над нами Барнаульский моторный завод, и шефствовал он с шестьдесят девятого года, и отношения эти были обширные и в основном бумажные.

Раз в год завод присылал людей на уборку.

Раз в год колхоз отправлял на завод мясо и картошку по договору. Раз в два года завод чинил нам клуб или обещал починить. Раз в квартал шёл обмен письмами о ходе выполнения обязательств.

Прислали в тот год пятьдесят четыре человека.

Из них тридцать один — рабочие с двух цехов, а двадцать три — студенты политехнического, которых завод взял на себя, потому что у института своего колхоза не было.

Селили их в школе и в клубе.

В школе — на первом этаже, в двух классах, где составили парты к стене и постелили матрасы; в клубе — за сценой и в фойе. Плюс восемь человек в вагончиках на стану, потому что не поместились.

Кормили в столовой при конторе.

Столовая эта работает три недели в году — во время уборки и шефов, — и в остальное время там склад, и открывают её специально, и Твердохлебиха в те три недели была самым занятым человеком в колхозе.

Копали картошку с двенадцатого.

Копали комбайном — у нас один картофелеуборочный, КСТ, и он ломался в среднем раз в полтора дня, — а за ним шли люди с вёдрами и подбирали то, что он не взял, а не взял он примерно треть.

Работа простая и на редкость нудная.

Идёшь по борозде согнувшись, собираешь в ведро, ссыпаешь в мешок, мешок оттаскиваешь на край. К вечеру не разгибаешься. К третьему дню перестаёшь замечать спину и начинаешь замечать руки.

Городские первые два дня умирали.

На третий втянулись.