Механизатор 82. Том 3 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 18

Из этих денег мать взяла восемьдесят и убрала в комод.

Остальное лежало у меня в кармане и лежало там неделю, потому что тратить их в Заречном было решительно не на что: хлеб, сахар, папиросы, керосин. Крупные покупки в селе делают два раза в год и делают их в райцентре.

Зато в день аванса открывается сельпо.

То есть оно и так открыто, но десятого числа Людка выставляет то, что копилось: конфеты в коробках, вермишель, консервы, тюль. Люди приходят с деньгами, и деньги надо на что-то потратить, потому что деньги в кармане — вещь беспокойная.

Тюль в тот день разобрали за час.

Тюля привезли восемь метров, и его взяли трое, и четвёртая — Мокеиха — не успела, и потом две недели рассказывала, как ей не досталось.

Мужики в этот день идут в другую сторону.

Водку у нас продают в сельпо же, с двух часов, и десятого числа это соблюдается строго, потому что Людка знает, что если открыть с утра, то к трём в конторе не будет половины бригады.

Пьют, впрочем, не все и не сильно.

Август, впереди уборка, и мужик, который в августе загуляет, теряет столько, что это видно всем, включая его самого. По-настоящему у нас гуляют в ноябре, когда всё сдано и деньги посчитаны.

Гнидин в тот день не пил.

Я это отметил и записал в голову, потому что Гнидин в августе не пьёт никогда, и февраль у него не сдвигается ни на неделю уже десять лет, и это единственный человек в моей бригаде, про которого я могу сказать заранее, что он будет делать через полгода.

Мы в те дни ставили жатки.

Свал начинался пятнадцатого, и с восьмого числа вся площадка была в жатках: их снимают с хранения, меняют сегменты, натягивают полотна, регулируют мотовило.

Пашка ходил с Дудником.

Дудник его гонял. Гонял по-хорошему, но всерьёз: заставлял по три раза перещупывать пальцы на режущем аппарате, требовал, чтобы шплинты ставились новые, а не разогнутые старые, и один раз выгнал его от машины и заставил вымыть руки, потому что Пашка полез в подшипник с грязными.

Мишка на это смотрел и злорадствовал.

— Видал? — сообщил он мне у бревна. — Кадр-то мой. А гоняет его Николай.

— Ты чего лыбишься?

— А я довольный. — Мишка развёл руками. — Меня-то он не гоняет. Меня он уважает.

Дудник, проходя мимо, уточнил, что Загорулько он не гоняет исключительно потому, что Загорулько к комбайну не подпускают с семьдесят седьмого года, и на этом Мишка утратил инициативу до вечера.

Четвёртое звено получило как все.

Про звено надо объяснить.

Весной, при разнарядке на сенокос, я поставил в пару Загорулько, Кузнецова и Гнидина — поставил не по расчёту, а от безвыходности, потому что все трое к тому моменту были в бригаде людьми с историей.

У Мишки в феврале был выговор.

У Саньки в марте два дня прогула — не по пьянке, а потому, что он трое суток просидел в сарае, и об этом в селе знали и не спрашивали.

Гнидин запивает каждый февраль. Каждый февраль, десять лет подряд, с точностью до недели, и в феврале восемьдесят четвёртого запил тоже, и вышел из этого в марте, и я его тогда не тронул.

Ставить их вместе было ошибкой.

Ошибка эта дала сто двадцать шесть процентов к средней по бригаде на сенокосе.

Почему так вышло — я до сих пор не знаю точно. Есть версия, что троим мужикам, у каждого из которых за спиной свежая история, работается лучше вместе, чем поодиночке, потому что при своих не стыдно. Есть версия попроще: у Мишки руки, у Саньки спина, у Гнидина трактор в порядке.

А в наряде у них стояло ровно то же, что у всех.

Наряд считается по гектарам и по тоннам, и коэффициентов в нём нет, и все получают по выработке, а выработку пишет учётчик, а учётчик пишет по сменному заданию.

Гнидин, получив свои сто тридцать девять, вышел из конторы и объявил в пространство:

— Ну и правильно.

Мишка получил сто сорок восемь и промолчал.

Зина показала мне расчёт двенадцатого, в воскресенье.

Показала она его у себя во дворе, за столом под яблоней, потому что в контору в воскресенье никто не ходит, а звать меня в дом ей было незачем: мы с ней и без того были предметом обсуждения полутора лет.

На столе лежали два листа.

— Вот первый. Как есть.

— Вижу.

— А вот второй.

Я взял второй.

Считала она по коэффициенту трудового участия — то есть общий заработок звена делится не поровну по выработке, а по коэффициентам, которые звено ставит себе само.

Она поставила коэффициенты сама, для примера.

Мишке — один и три. Саньке — один и один. Гнидину — ноль восемь.

Выходило: Мишке сто восемьдесят девять, Саньке сто пятьдесят два, Гнидину сто восемнадцать.

Я посмотрел на этот листок:

— Двадцать один рубль.

— Что двадцать один?

— Гнидин теряет двадцать один рубль.

Зина откинулась на стуле.

— И это первое, что вы увидели, — заметила она. — Не то, что Загорулько получает на сорок один больше. А то, что Гнидин теряет двадцать один.

— Ну.

— Вот поэтому оно и не работает нигде в стране.

Тут надо сказать, что коллективный подряд в восемьдесят четвёртом был словом модным.

Про него писали, про него читали на семинарах, про него спрашивали в районе, и в графе отчёта была строка: охват коллективным подрядом, в процентах.

У нас в колхозе этот процент был ноль.

Аркадий Павлович разрешил мне попробовать за одну минуту.

Я пришёл к нему тринадцатого, изложил, и он выслушал первые две фразы, а на третьей перебил:

— Бери. Только на уборке, и только одно звено.

— Аркадий Палыч, я ещё не…

— Я понял, что ты не. — Он писал что-то своё. — Бери. Мне в район отчитываться, у нас ноль по району последнее место.

И я вышел с разрешением через четыре минуты.

Из чего следует, между прочим, важная вещь, которую я тогда понял только наполовину: в колхозе легче всего разрешают то, что нужно наверху, и совершенно неважно, зачем это нужно тебе.

Я, впрочем, был доволен.

Я был доволен два дня.

Собрание звена мы провели четырнадцатого, во вторник, в мастерской, после смены.

Народу пришло больше, чем звено.

Пришли трое из звена — Мишка, Санька и Гнидин. Пришёл Дудник, потому что ему было интересно. Пришли Клюев с Прохоровым, которые в звено не входили и пришли просто так. Пришёл Сомов и сел в углу. Пришёл Ганин с тетрадкой, потому что услышал слово «собрание».

Итого одиннадцать человек.

Я объяснил суть за шесть минут.

Суть была такая: на уборке звено работает на едином наряде. Что заработали — общее. Делим не по выработке, а по коэффициентам, которые ставите вы сами, здесь, вслух, друг другу.

Договорил я и сел.

Тишина стояла секунд двадцать.

— То есть как это — сами? — уточнил Гнидин.

— Сами. Втроём. Обсуждаете и ставите.

— А кто пишет?

— Я пишу. Что скажете, то и напишу.

Гнидин посмотрел на Мишку.

Мишка смотрел в пол.

Дальше было два часа, и я эти два часа запомнил дословно.

Начали, естественно, с того, что всем предложили поставить поровну.

Предложил это Гнидин.

— Дак а чего делить-то? Работали вместе.

— Работали вместе, — согласился Санька.

— Ну и всё.

— Не всё. Смысл в том, чтобы не поровну. Иначе это тот же наряд, только бумаги больше.

— А зачем не поровну?

И вот тут вылезло.

Клюев из угла — а Клюев в звено не входил вообще и права голоса не имел никакого — обронил негромко, но так, чтоб слышали все:

— Затем, что Валентин у нас в феврале месяц гуляет, а получает как люди.

Стало очень тихо.

Гнидин медленно повернулся.

— Ты чего вякнул?

— Что слышали, то и вякнул.

— Ты про февраль мне будешь?

— А чего, февраля не было?

Дальше они минуты полторы говорили одновременно, и я в это не лез, потому что лезть было нельзя: они с семьдесят шестого года не работают в паре, и причина — не февраль, а свадьба, на которой Гнидин что-то брякнул про клюевскую сестру, и все в мастерской это знали.