Механизатор 82. Том 3 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 14

Выгребали её полтора дня вчетвером.

За полтора дня из неё вынесли: девять хомутов, из которых целых было три; два седёлка; чугунную ванну без дна; шесть мешков сухого суперфосфата, слежавшегося в камень; трансформатор неизвестного назначения; дверь; сорок два пустых мешка из-под комбикорма, аккуратно сложенных; ящик стеклянных банок; и, в самом углу, под всем этим, — новый, в заводской смазке, редуктор.

Редуктор нашёл Мишка.

Он вытащил его, обтёр рукавом, посмотрел на бирку и сел.

— Петь. Иди сюда.

Я подошёл.

— Читай.

Я прочитал.

Редуктор был к транспортёру ТСН-двести. К тому самому навозному транспортёру во втором корпусе, который стоял с восемьдесят первого года и который мы перебирали в феврале восемьдесят четвёртого, и перебирали его потому, что редуктора нет и взять негде, и Тимофеев тогда лично ездил в район и не достал.

Он лежал в пристройке, в смазке, накрытый мешками.

Как он туда попал — не выяснили.

Выяснять, честно говоря, никто и не пытался. Тимофеев, когда ему показали, постоял, посмотрел, сказал одно слово и ушёл в контору, и слово это я тут писать не буду.

Мишка потом три дня ходил счастливый.

Он рассказывал про редуктор в мастерской, у сельпо и на бревне, и с каждым разом редуктор лежал глубже, а мешков сверху было больше, и к пятнице получалось, что он его выкопал из-под тонны навоза, руками, в темноте.

Мокеиха, кстати, была права.

В третьем ящике сверху лежали два насоса — не для колонок, а вакуумных, основной и запасной, — и когда она это узнала, то ходила потом по улице с видом человека, чью правоту наконец признали.

Фундамент делали своими.

Трёхфазку тянул колхозный электрик Лапшин — единственный в этой истории человек, который был по-настоящему доволен, потому что ему за это записали шестьдесят четыре часа.

А человека, который будет включать, не нашли до самой осени.

Наладчик из «Сельхозтехники» приехал в пятницу.

Пробыл он у нас четыре часа.

Из четырёх часов он полтора смотрел пристройку, час пил чай в конторе, полчаса собирал магистраль прямо на земле, чтобы показать, как она собирается, и час объяснял Тимофееву, что при таком сечении провода двигатель у нас сгорит к ноябрю.

Потом уехал.

Уезжая, он пообещал приехать на пуск.

На пуск он не приехал, и это было ожидаемо, и Тимофеев на него не обиделся, потому что у наладчика на район было двадцать одно хозяйство и одна машина, и в машине он и жил.

— Сами запустим, — решил Тимофеев.

Сами и запустили.

Теперь про то, почему никто не обрадовался.

Городскому человеку кажется, что тут всё просто: была тяжёлая ручная работа, стала лёгкая машинная, женщины должны плакать от счастья.

На ферме так не думал ни один человек.

Дело в том, что при ручной дойке доярка сама себе хозяйка.

У неё своя группа — шестнадцать коров, которых она знает как родню: эта тугая, эта отдаёт сразу, эта не любит, когда сзади ходят, у этой левая задняя доится вполовину, потому что была травма в семьдесят девятом.

Она приходит и доит.

Ей не нужен ток, насос, шланги, вакуум, электрик и запчасти. Ей нужны руки, ведро и время. Если случилось что — отключили свет, полетел движок, кончилась резина, — её это не касается никак.

А с аппаратом она встаёт в очередь.

Она зависит от насоса, который сгорит к ноябрю. От Лапшина, который в запое. От того, привезут ли резиновые сосковые трубки, которых на район дают восемьдесят комплектов в год.

Это первое.

А второе — и главное — что доить руками они умеют, а аппаратом нет.

В понедельник же к нам приехал водитель на молоковоз.

Звали его Пилипчук, был он из второй бригады, лет тридцати восьми, и прислал его Ситников на две недели, с оплатой по нашему наряду.

Приняли его плохо.

Тут надо объяснить, потому что человек со стороны этого не поймёт: он был не чужой. Он жил в том же селе, в трёх улицах, у него тут была родня, я его знал с детства, он меня знал с детства.

И всё равно он был не наш.

У нас в колхозе три бригады, и это не производственные единицы, а примерно три деревни внутри одного села. Между ними ходят свадьбы и не ходит техника. Одолжить у соседней бригады сцепку — операция, которая делается через председателя и потом обсуждается месяц.

Пилипчука никто не обидел.

С ним здоровались, ему показали маршрут, ему выписали путёвку. Просто с понедельника по среду он ел один.

Он приезжал с рейса, шёл к бревну, садился с краю, доставал свой узелок и ел, и мужики ели рядом и с ним не разговаривали. Не молчали демонстративно — говорили между собой, а к нему не обращались.

В среду я не выдержал и сел рядом.

— Ну как?

— Нормально.

— Дорога тяжёлая?

— Дорога хорошая. — Пилипчук жевал. — Дорога у вас лучше, чем у нас.

— Ну.

Он дожевал, свернул тряпочку и поднял голову:

— Петь, ты не суетись.

— Я не суечусь.

— Суетишься. — Он убрал узелок. — Я к вам на две недели. Мне тут дружбу заводить незачем. Отвожу — и обратно.

И правда: отвозил и уехал, и за две недели с ним никто так и не сошёлся.

А в августе, на уборке, он и Клюев работали вместе шесть суток на отвозке зерна, и после этого Клюев про него говорил «наш Пилипчук», и это тоже никем не обсуждалось и не объяснялось.

Собрание на ферме провели в понедельник, двадцать третьего.

Собрали четырнадцать доярок в красном уголке, где висел стенд, обои и портрет, и куда все ходили обедать, потому что столовой на ферме нет.

Сычёва говорила первой.

Тамара Ильинична говорила ровно, коротко и абсолютно правильно: пришло оборудование, будем осваивать, начнём с двух групп, потом расширим, никого не заставляем.

«Никого не заставляем» она произнесла два раза.

Это, между прочим, была ошибка, потому что после второго раза все поняли, что заставят.

Дальше говорила Галя.

Она вышла с блокнотом и стала объяснять, и объясняла хорошо — понятно, короче, чем сумел бы я, и с самого главного.

Главное было такое: аппарат нельзя передерживать.

— Корова отдаёт молоко за четыре-шесть минут, — объясняла Галя. — Дальше вымя пустое, а аппарат сосёт. Это называется сухое доение. От него мастит, и от него корова через месяц сбавляет, и обратно вы её уже не поднимете.

— А как узнать, что пустое? — спросила Зойка Гнидина.

— Рукой. Додаиваете вручную и снимаете.

— Дак а тогда зачем аппарат?

В красном уголке засмеялись.

Смеялись беззлобно, но смеялись, и Галя покраснела и не нашлась, а Сычёва посмотрела на неё сбоку и промолчала.

Я потом ей объяснил.

То есть не объяснил, а выговорил одну вещь: что на этот вопрос ответа нет и что отвечать на него не надо.

Аппарат снимает с доярки работу выжимания, а работу наблюдения вешает на неё, и в сумме выходит легче для рук и тяжелее для головы. И объяснить это женщине, которая двадцать лет доила руками и никогда в жизни ни за чем не наблюдала, потому что просто доила, — невозможно за одно собрание.

Это объясняется за два сезона.

Матвеич на собрании сидел у двери и молчал.

Ефим Матвеевич Ковригин, ветврач колхоза «Заря» с пятьдесят второго года, шестьдесят один год, человек с мешком.

Мешок стоит у него дома, в сенях, и в мешке лежат копии всех его заявок с семьдесят восьмого года. Про мешок знает всё село. Ссылается он на него раза три в год, а достаёт из него — никогда.

После собрания он поймал меня во дворе.

— Петь.

— Ну.

— Ты про мастит слышал?

— Слышал.

— Ты не слышал. — Матвеич закурил. — Ты слышал слово. Мастит — это когда у меня в декабре пятнадцать коров, и я на них один, и пенициллина мне дают на восемь.

— И что делать?

— А ничего не делать. — Он затянулся. — Пускайте. Я всё равно ничего не изменю, я только заранее говорю, чтоб потом не спрашивали.

Он ушёл, а я подумал, что за два года это первый раз, когда Матвеич разговаривает со мной без ехидства, и что мне это не понравилось совсем.