Дочь комедиантов - Коломб Жозефина - Страница 2

Многочисленные лавочки улиц, прилегавших к площади, пестрели разнообразными товарами. Здесь можно было найти мебель всех эпох, фаянс, бронзу, бархатные и шелковые лохмотья и другие остатки былого величия, старые платья, какие в детстве носили наши бабушки, и шляпы, о происхождении которых теперь вряд ли кто вспомнит, — до того их исказило время. И все это было разбросано и перемешано в самом живописном беспорядке. В базарные дни вся эта рухлядь выносилась из подвалов и размещалась на Бретонской площади, превращаясь на ярком солнце в громадную разноцветную мозаику.

На другом конце площади располагались балаганы, стоявшие тут почти во всякое время года. Под грохот большого барабана, рев трубы и свист флейты клоуны без устали выкрикивали бойкие стишки, зазывая публику посмотреть на диковинки и чудеса, спрятанные в этих сараях.

На площадь выходили фасадами несколько гостиниц и трактиров с заманчивыми названиями: «Золотой Лев», «Золотой Шар», «Зеленый Дуб». Они гостеприимно предлагали свой стол и кров усталым и голодным посетителям.

Однажды вечером дедушка Карилэ вернулся домой с прогулки по городу. Денек выдался хороший: он сбыл почти половину своего товара и мог не только беспечно прожить весь следующий день, но и зайти к пройдохе Мишо́, хозяину трактира «Зеленый Дуб», чтобы выпить бутылочку красного.

В трактире он увидел трех мужчин, жадно утолявших голод и жажду. При них была маленькая девочка — ее бледное, болезненное личико выражало сильную усталость и горе: глаза были красны от слез, но она уже не в силах была плакать и клонила к столу свою маленькую головку, стараясь пристроить ее поудобнее на сгибе руки. Но когда малышка засыпала, ручки ее скатывались со стола, головка падала и задевала одного из едоков; тот грубо усаживал ее на скамью, и все повторялось сначала.

Наконец один из мужчин не выдержал.

— Если ты хочешь спать, то ляг тут, — сказал он, указывая на скамью у очага.

Девочка протянула к огню свои ножки, обутые в красные туфельки, и стала греться у огня. На дворе была зима, и, конечно, телесное трико и кисейная юбочка с золотыми блестками совсем не защищали ее от холода. Товарищи ее тоже были одеты в балаганные костюмы, но поверх них — в теплые шерстяные плащи.

— Ну, вот она уже и уснула! — заметил один из них, кивая на девочку, неподвижно лежавшую в углу.

— Поговорим теперь о наших делах, — сказал другой. — Со смертью хозяйки дела пошли еще хуже. Сегодня во время представления мы выручили всего лишь три франка и шесть су!.. Продолжать работать за такие гроши совершенно невозможно. Что скажешь, Вольтижер 4?

— Я ухожу. Я уже договорился с хозяином большого балагана на той стороне площади, но сначала недурно было бы получить свою долю наследства.

— Какого наследства? — спросил Паяц 5, потягивая вино. До сих пор он хранил молчание, не вступая в беседу.

— Глупец! Ведь хозяйка кое-что оставила, и после ее смерти все это должно перейти к нам. Теперь мы расстаемся, и надо разделить все поровну.

— В самом деле! — воскликнул Паяц. — Я беру обезьяну: мы с ней привыкли работать вместе.

— Я оставляю за собой балаган, — сказал тот, кто заговорил первым.

— У тебя, Акробат, губа не дура! Вишь, выбрал себе самую лучшую долю!

— Потому что я искуснее вас! Разве вы вдвоем сумели бы развлечь публику так, как я? Да никогда! Вы можете взять себе обезьяну, белку и всех зверей, и в придачу свои костюмы и музыкальные инструменты.

— А Крошку?

— Да! Что делать с Крошкой?

— Она ни на что не годна: отдадим ее в приют! — предложил Паяц.

— Ей можно поручить собирать деньги, — прервал его Акробат. — Она такая крошечная, что может заинтересовать публику. А если девчонку растить соответствующим образом, так нетрудно сделать из нее настоящую карлицу, и она затмит всех цирковых лилипутов на свете!

— Ну, это сомнительно! — возразил Вольтижер. — Из малютки вышла бы прекрасная акробатка, если бы ее мать в свое время позволила нам с ней заниматься, чтобы развить гибкость. Но теперь уже поздно…

— Поздно? Да ей всего шесть лет, и время еще не упущено. Давай попробуем, и если это удастся, я возьму ее воспитание на себя.

— В таком случае ты должен поделиться с нами, так как берешь себе и балаган, и Крошку.

— Сначала посмотрим, что из нее выйдет, — возразил Акробат. — Если она сорвется с каната и станет калекой, то не сможет принимать участие в представлениях…

— Ты всегда можешь отправить ее в приют.

— Но сейчас-то ее нельзя принимать в расчет!

— Хорошо, потом увидим. Паяц, подай-ка сюда вино, а то ты прибрал все к себе… Итак, нам предстоит разделить обезьяну, четырех дрессированных собак, белку, пять инструментов, костюм маркиза, костюм турка… А куда же девалась Крошка?

Паяц и Вольтижер быстро оглянулись: ребенок исчез.

— Убежала? Не может быть! — изумленно воскликнул Паяц. — Она только что была тут, когда я наливал себе последний стакан! Может быть, девчонка играет с кошкой? Минуту назад я видел, как котенок прошмыгнул в соседнюю комнату.

— Крошка, сюда! — грубо крикнул Вольтижер.

Но никто не отозвался. Напрасно циркачи бросились осматривать все углы трактира, расспрашивали хозяина, прислугу и гостей — никто не мог сказать им, куда девалась маленькая девочка: она исчезла, как блуждающий огонек.

— Ах, мерзавка девчонка! — воскликнул Паяц. — Она прикинулась спящей, подслушала наш разговор и сбежала! Но мы ее поймаем! Давайте-ка отправимся в разные стороны: она не могла уйти далеко.

И все трое выбежали на улицу.

Глава III

Неожиданная находка

Паяц ошибался, думая, что Крошка прикинулась спящей. Она действительно засыпала, когда ее слуха коснулось слово «хозяйка», и этого оказалось достаточно, чтобы она совсем очнулась.

Хозяйка, которую они похоронили в это утро и из-за наследства которой теперь ссорились комедианты, была матерью Крошки, и это было единственное существо, любившее бедную девочку. Отца она помнила смутно, он умер несколько лет назад: во время представления упал с каната. С тех пор мать всегда была грустна, часто плакала и иногда сердилась на бедную девочку по пустякам.

После смерти отца в балагане появился Вольтижер и стал вместо него ходить по канату. Сейчас Крошка вспомнила, как часто, лежа в своей кроватке, она слышала, что Вольтижер, Паяц и Акробат ссорились с ее матерью, и она смутно понимала, что они хотели что-то сделать с ней, но мать не соглашалась и защищала дочку. С тех пор девочка боялась их, особенно теперь, когда осталась совсем одна: кроме умершей матери, у нее никого не было.

Очнувшись, Крошка стала прислушиваться к разговору и поняла, что циркачи затевают против нее что-то страшное. Ею овладел ужас. Дрожа всем телом, малышка бесшумно выскользнула в полуотворенную дверь и выбежала во двор.

В конце двора она увидела фонарь, тускло светивший у конюшни, и побежала туда. В конюшне над яслями сверкнуло слуховое окошко с разбитым стеклом.

По приставленным к стене вилам девочка вскарабкалась на ясли и добралась до окна. Выглянув наружу, она увидела узкую темную улицу. Под окном стояло несколько пустых телег; одна из них, с холщовым кузовом, находилась почти у самого окна. Крошка выпрыгнула из окна и счастливо угодила в кузов телеги, затем осторожно спустилась на землю.

Очутившись на незнакомой улице, малышка бросилась бежать без оглядки. Страх все еще не оставлял ее, и при малейшем шорохе она останавливалась, затаив дыхание, прислушивалась, не преследуют ли ее, а затем снова припускалась бежать по узким улочкам, стараясь как можно дальше уйти от своих преследователей.

Между тем совсем стемнело, наступила ночь, и бедная Крошка, выбившись из сил, уже едва держалась на ногах. Несколько раз она падала, но поднималась и, напрягая последние силы, бежала дальше. У ворот большого дома она споткнулась и, падая, так сильно ударилась головой о тумбу, что потеряла сознание.