Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 64

– Мы тут, значит, с добром… А нас – с визгом! – пробормотал он себе под нос и исчез так же внезапно, как и появился.

Я посмотрел на дверь, потом на Морозова. Тот уже потянулся к графину с водой.

– Что ж… – тихо заметил я. – На сегодня собеседование закончилось.

– Ну, хоть белка теперь в безопасности, – философски резюмировал воевода.

– Мурзик, значит, спокойно сидел у камина, а эти ироды как разорались, – донёсся возмущённый голос Никифора из коридора. Он вернулся в кабинет, держа ладони на поясе, как строгая кухарка перед разносом. Бельчонок сидел на его плече, обернув распушенный хвост вокруг шеи своего покровителя.

– Один даже кинул ботинок, – добавил он, глядя на нас с осуждением, будто это мы тот ботинок метнули.

– Не попал? – нахмурился Морозов, уже предвкушая драму.

– Попал в камин, – голос домового стал низким, глухим, с тем оттенком, после которого в старых домах сами собой затухали свечи. – Ваше княжество… – он выдохнул с усилием, – если вы решили пригласить в дом помощника… – тут лицо его скривилось, как будто он только что откусил дольку лимона с уксусом, – … так сначала узнайте, как они относятся к белкам.

Он сделал паузу и, глядя прямо мне в глаза, отчеканил:

– Я никому Мурзика в обиду не дам. Никому. Я понятно объяснил?

– Договорились, – вздохнул я, признавая силу аргумента. И перевёл взгляд в окно.

Снаружи у ворот, стояла стайка кандидатов. Кто‑то активно размахивал руками, кто‑то возбуждённо жестикулировал, а один, судя по выражению лица, уже сочинял жалобу в службу занятости.

– Ну вот, – тихо заметил я. – Подумали бы, что это собеседование. А вышел тест на толерантность к белкам. Сдаётся мне, что найти годного секретаря будет сложно задачей.

– А вы, между прочим, хотели двоих, – напомнил Морозов, не без злорадства, но без лишней издёвки.

– Для городского кабинета, – уточнил я. – Подойдёт кто‑то из тех, кто работать за городом не желает. Тут мотивация хоть какая‑то.

– Конечно, – кивнул Владимир и откинулся на спинку кресла с видом человека, которому уже не впервой наблюдать, как рушатся оптимистичные планы. Он помолчал и, чуть мягче, повторил: – Конечно…

Будто хотел добавить: мечтать, конечно, не вредно…

– Идемте в столовую, князь, – продолжил Владимир. – Время обеда.

Я только кивнул, соглашаясь с предложением.

Глава 3

Домашний обед

Морозов провел меня в столовую, где я оказался впервые с момента, как прибыл в поместье. Это было просторное, светлое помещение, где когда‑то, судя по всему, действительно любили есть. Все здесь на удивление располагало к неторопливой беседе. Сквозь широкие окна падал мягкий свет, посуда звенела по‑домашнему, и всё это напоминало о чём‑то давно заброшенном, но всё ещё живом.

Морозов аккуратно разгладил перед собой салфетку – как человек, который всегда начинает трапезу с чёткого ритуала. Он сидел по правую руку от меня, выбрав место не из вежливости, а потому что ему так удобно.

– Ваш дядюшка любил тут трапезничать, – сказал он, словно между прочим. – Правда, не всегда получалось устроиться. Чаще ел на бегу. Всё торопился, всё что‑то решал.

Он помолчал, оглядел комнату, будто сверяя картину с памятью.

– Никифор ему завсегда с собой пирожки собирал, – добавил Морозов с тенью ностальгии. – У домового они, надо признать, всегда получаются знатные. Даже когда он в настроении не очень.

Я хмыкнул, представив Никифора с кухонным полотенцем на плече, сосредоточенно защипывающего края теста, ворча при этом, что «все вокруг только и делают, что жуют, а он один тут за всех». Но пирожки при этом всё равно выходят – отменные. Потому что, видно, даже ворчание он вкладывает в тесто с душой.

– Раньше так и было, – с достоинством пробурчал Никифор, материализовавшись, как обычно, внезапно. – А теперича другие времена настали.

Он поставил на стол глиняную миску с картошкой в мундире, горячей, с запотевшими боками. Рядом аккуратно водрузил небольшую бутылочку ароматного масла, от которого пахло чесноком, укропом и чем‑то ещё. Казалось бы, просто – но с намёком на кулинарную философию. Мол ешь, что дают, и радуйся, что не репа.

Морозов нахмурился, оглядев угощение с выражением того самого человека, который рассчитывал хотя бы на котлету.

– Никифор, – строго сказал он, – что происходит?

Домовой не спешил отвечать. А лишь придвинул миску ближе к нам, хлопнул по крышке бутылки, вздохнул и с обиженным достоинством выдал:

– Пост. А ещё – сокращённый день. Я, между прочим, тоже не железный. Князю вот и хватит. А вам, воевода, для души полезно.

С этими словами он вытер руки о невидимый фартук и гордо удалился.

– Я устал. Я ухожу, – проворчал Никифор, не оборачиваясь, с выражением абсолютной трагичности в каждом шаге. Шёл медленно, но с осанкой обиженного герцога, покидающего оперу на втором акте.

– Совсем уходишь? – невинно осведомился я, не удержавшись от лёгкой улыбки.

Домовой взвился, словно на пружине. Развернулся ко мне с такой скоростью, что казалось – он потренировался заранее. Глаза у него метали молнии, борода дрожала от внутренней несправедливости.

– Мурзик на нервах! – заявил он с нажимом, будто речь шла о государственном деятеле, а не о белке. – Его надо успокаивать. После такого‑то нервного потрясения!

Он возмущенно сжал маленькие кулаки и уставился на меня, как на человека, уронившего его любимую кружку.

– И, между прочим, – продолжил он, повышая голос, – в этом виноваты вы! Позвали в дом не пойми кого. А меня, между прочим, не спросили. Можно ли! Или я вам тут… ширма декоративная?

Я тяжело вздохнул, стараясь, чтобы это прозвучало театрально. Хмуро уточнил:

– Может, потому, что я тут князь?

Я старался говорить ровно, не повышая голоса. Но это сработало.

– И что⁈ – вспыхнул домовой, всплеснув руками, как человек, который услышал нечто неслыханное. – И что, что князь?

– А то, – спокойно продолжил я, – что в этом доме решения буду принимать я. По тому простому праву, что я здесь князь. Попрошу это запомнить. И желательно – с первого раза.

Домовой приоткрыл рот, явно собираясь что‑то ещё возразить. Что именно – история умалчивает, но, судя по выражению его лица, фраза могла быть громкой, колючей и обязательно с упоминанием «старых времён, когда князья сначала советовались».

Но тут воевода медленно покачал головой. Не угрожающе, а больше устало. Как человек, который уже видел этот спектакль и знает, что сцена заканчивается всегда одинаково.

Никифор закатил глаза так, будто ему снова отказали в повышении, фыркнул… и исчез. Просто растворился в воздухе. Без эффектов, без хлопков. Только лёгкий запах пыли и яблочного уксуса остался в комнате – как напоминание, что спор с домовыми можно выиграть… но не чаще одного раза в неделю.

Я взял с тарелки горячую картофелину – аккуратно, но всё равно чуть не выронил, так и обожглась в пальцах, словно только что достал из недр земных. Ойкнул и торопливо начал перекладывать её из ладони в ладонь, подбрасывая пытаясь не обжечься.

– До чего ж горячая, – выдохнул я, морщась, но упрямо не желая прибегать к стихии ветра. Был в процессе охлаждения этой картошки какой‑то старомодный уют. Что‑то родом из детства, из загородных вылазок, когда еда на природе всегда обжигала, но была самой вкусной на свете.

– Остынет, – весомо пообещал Морозов, наблюдая за мной с боковым прищуром.

И я на миг замер, не совсем уверенный, что он имеет в виду: то ли картошку, то ли домового… А может, ситуацию в целом. В его голосе прозвучала та самая интонация, которой обычно заканчивают семейные советы: всё утрясётся, главное – не мешай кипеть.

– Никифор тут очень давно, – проговорил Морозов, глядя куда‑то поверх тарелки, словно сквозь годы. – Он появился в доме, когда самого дома ещё не было. Была лишь одна комната, да печь. Уже потом к ней пристроили камин, гостиную, первый этаж…