Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 550

Я посмотрел на Морозова, тяжело вздохнул и потянулся к чаю.

И в этот момент что‑то мягко приземлилось мне на плечо. Белка перебралась с подоконника на спинку стула, а оттуда – ко мне. Намордник по‑прежнему придавал ей одновременно несчастный и несколько разбойничий вид.

Мурзик уселся на плече. Недовольно посмотрел на Морозова. Потом на Никифора. После чего прижался ко мне всем телом и обернул пушистый хвост вокруг моей шеи.

Я замер. Белка устроилась удобнее. Хвост лег почти как воротник.

– Вот, – сказал я. – Хоть кто‑то в этом доме меня понимает.

Мурзик немедленно положил передние лапы мне на шею. Получилось почти объятие.

Никифор фыркнул.

– Два страдальца.

Я осторожно погладил белку по спине.

– Спасибо, Мурзик.

Он тихо пискнул через намордник.

– Я тоже считаю происходящее несправедливым.

– Вы с ним сейчас договоритесь, – предупредил Никифор.

– Мы нашли взаимопонимание.

Мурзик снова прильнул ко мне. Морозов посмотрел на нас обоих.

– Один не может есть, второму не дают. Конечно, нашли.

– Не разрушайте момент.

Воевода покачал головой.

– Допивайте чай. Через пять минут во дворе.

– Десять.

– Три.

– Хорошо. Пять, – вздохнул я.

– Вот и договорились.

Морозов поднялся. Я проводил его недовольным взглядом. Мурзик тоже, и мне показалось, что его взгляд был значительно выразительнее моего.

Воевода дошел до двери, остановился и обернулся.

– Белку оставьте в доме.

Мурзик возмущенно пискнул. Затем осторожно коснулся лапкой моей щеки. Я повернул голову. Белка посмотрела мне в глаза. Взгляд был понимающим. Почти братским.

– Ты один у меня остался.

Мурзик медленно кивнул. Я даже растрогался. А потом почувствовал, как его лапа скользнула вниз по лацкану пиджака.

Белка замерла. Его вторая лапа была крепко прижата к груди. И в этот момент я почувствовал, как что‑то скользнуло в нагрудный карман. Я опустил глаза. Мурзик мгновенно убрал лапу.

– Ты…

Белка приложила лапку к моему карману. Хлопнула один раз. Потом второй. И многозначительно посмотрела на меня.

Я сунул пальцы внутрь. На дне лежал орех. Я поднял глаза на Мурзика.

Он сидел совершенно невинно.

– Это мне?

Белка снова похлопала по карману. Я не удержался и рассмеялся.

– Спасибо.

Мурзик довольно прищурился.

– Значит, ты не просто сочувствуешь. Ты делишься запасами. Которые тебе самому есть нельзя.

Мурзик задумался. Потом снова похлопал меня по карману и приложил лапку к моему рту. Чтобы стало ясно – есть мне запасы нельзя.

– Что вы там замышляете? – донеслось от плиты.

Мурзик крепче обнял меня за шею.

– Я князь. Мне положено защищать тех, кто ищет у меня покровительства.

Мурзик немедленно прижался ко мне еще сильнее. Никифор покачал головой и по‑доброму протянул:

– Вот же прохиндей.

Он подошел, поправил Мурзику намордник и погладил его по голове.

– Ладно. Князю можно. Но больше не воровать.

Белка сразу потеряла интерес к разговору и спрыгнула с моего плеча на спинку стула.

– Вот ведь…

Никифор махнул рукой. Я же поднялся из‑за стола. Тело немедленно напомнило о вчерашней тренировке. Я тихо застонал.

– Не разваливайтесь, – буркнул Никифор. – Морозов ждать не любит. И пиджак снимите, а то испачкаете.

Я потянулся к пуговицам. И невольно улыбнулся, понимая, что питомец смотрит на карман и переживает за орех.

– Сохраню, – пообещал я.

Белка важно кивнула. И почему‑то с этим единственным орешком в кармане выходить на утреннюю расправу к Морозову стало немного легче. Все‑таки приятно знать, что, когда против тебя объединяются воевода и собственный домовой, где‑то рядом остается хотя бы одна душа, способная понять твое положение. Пусть даже эта душа сидит в наморднике и имеет серьезные проблемы с пищевым азартом.

Глава 22

На свежем воздухе

Тренировка закончилась только тогда, когда я окончательно перестал понимать, каким чудом все еще держусь на ногах.

Морозов оказался человеком слова. Он честно предупредил, что легко не будет, и теперь я мог с уверенностью сказать: Владимир Васильевич не преувеличивал ни на полслова. Более того, мне начинало казаться, что в его представлении выражение «нелегко» имело несколько иное значение, чем у остальных людей.

Начал он, впрочем, относительно безобидно. Сначала заставил несколько раз пройти площадку быстрым шагом, потом перейти на бег, затем снова на шаг, объясняя, что прежде чем учиться пользоваться силой, неплохо бы убедиться, что тело способно выдержать хотя бы самого хозяина этой силы.

– Иначе толку от дара немного, – заметил он, когда я в очередной раз проходил мимо него. – Если после первого серьезного применения вас придется нести домой.

– В прошлый раз вроде дошел сам, – отмахнулся я.

– Вот и улучшаем результат.

После этого появились мишени, деревянные стойки, те самые ведра с водой, которые сразу вызвали у меня дурные предчувствия, и еще несколько приспособлений, предназначения которых я поначалу не понял.

Очень скоро выяснилось, что зря не понял заранее.

Одну деревянную раму следовало обходить, удерживая поток ветра так, чтобы подвешенные к перекладинам мешочки с песком не касались тела. Другая требовала одновременно двигаться, держать щит и следить за дыханием. Ведра же, как оказалось, Морозов приготовил не только для того, чтобы я мог пить между упражнениями. Одно пришлось поднимать воздушным потоком, второе – удерживать на весу, не расплескав воду, а третье Владимир Васильевич просто велел поставить мне на пути, видимо, исключительно для воспитания характера.

К концу занятия рубаха прилипла к спине, волосы намокли, в груди неприятно саднило от частого дыхания, а руки казались чужими. Я сидел на краю площадки, уперев локти в колени, и пытался убедить сердце, что опасность миновала и можно перестать колотиться с таким усердием.

Сердце не верило. И, пожалуй, имело на то основания.

Морозов, разумеется, выглядел свежим. Воевода стоял неподалеку и что‑то объяснял дружинникам, время от времени показывая на одну из мишеней. Кажется, даже не взмок, и это было особенно оскорбительно. Я некоторое время наблюдал за ним с совершенно неподобающей князю завистью.

Наверное, при желании можно было убедить себя, что Владимир Васильевич просто лучше подготовлен. Всё‑таки за его плечами годы службы, постоянные нагрузки, привычка к дисциплине и вообще образ жизни, в котором слово «отдых» обычно обозначало промежуток между двумя обязанностями.

Но сейчас это объяснение меня не устраивало. Хотелось верить, что он тайком владеет каким‑нибудь редким талантом, позволяющим телу просто не уставать. Иначе происходящее было слишком несправедливо.

Я выпрямился, насколько позволяла спина, и потянулся к стоявшему рядом ведру. Вода внутри оказалась прохладной, пахнущей камнем. Намочил ладони, провел ими по лицу и шее и на несколько секунд прикрыл глаза.

Стало немного лучше. Хотя бы мир перестал слегка покачиваться.

Воевода тем временем закончил разговор с дружинниками и направился в мою сторону. Остановился рядом, сложил руки на груди и внимательно меня осмотрел.

Я приготовился к насмешке. Или к замечанию. Или, чего доброго, к предложению сделать еще один круг в качестве заминки.

Но Морозов неожиданно кивнул.

– Неплохо держались.

Я поднял голову.

– Вы сейчас серьезно?

– Вполне.

– Точно? – я с подозрением сощурился.

– Николай Арсентьевич, если хотите услышать похвалу второй раз, прямо так и скажите.

– Нет, спасибо. Мне одной хватит. Просто я уж грешным делом решил, что от перегрузок у меня начался жар и теперь мерещится всякое.

Уголки губ воеводы дрогнули.

Он сел рядом, на край скамьи. Для Владимира Васильевича это был, пожалуй, почти демонстративный жест отдыха.