Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 524

– Это простая борьба за власть, Николай Арсеньевич. И я просто выполнял просьбу заказчика.

Морозов медленно выдохнул.

– Вы пытались убить князя Северского и его воеводу, – произнес он.

– Так вышло, – просто ответил Платонов.

Он не увиливал, и именно это раздражало сильнее любых оправданий.

Морозов оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд.

– «Так вышло»? – переспросил он. – Вы подняли реку, привели вооружённых людей, устроили засаду и едва не утопили нас. Это у вас называется «так вышло»?

– Вы хотите от меня раскаяния? – спокойно уточнил Платонов. – Или уверений, что я ошибался? Нет, Владимир Васильевич, я прекрасно все понимаю.

– Тогда почему говорите об этом так, будто проиграли партию в карты?

На губах Платонова снова появилась едва заметная усмешка.

– Потому что в каком‑то смысле так и есть, – ответил он. – И поэтому я здесь.

Воевода бросил на меня короткий взгляд, затем выдохнул и снова прислонился к стене.

Платонов всё это время с холодным любопытством наблюдал за ним.

– И в чем же заключалась эта партия? – уточнил я.

– Древний хотел получить возможность закрепиться в Северске. Я хотел получить возможность вернуться сюда и закончить собственные дела.

Он посмотрел прямо на меня и вдруг спокойно уточнил:

– Вы хотите понять, почему я не считаю себя чудовищем? Я не чудовище, Николай Арсентьевич. Мы просто оказались по разные стороны баррикады. До вашего появления Северск был рыхлым местом. Формально здесь существовала власть, но старшие жили сами по себе. Каждый признавал только то, что было ему удобно. А потом пришли вы… И это многим не понравилось. Вы сделали так, что Северск впервые за долгое время стал не просто территорией, а княжеством, в котором все уживаются и подчиняются системе.

– Я просто действовал по совести, – ответил я и Платонов усмехнулся:

– Совесть, – пробормотал он, словно пробуя это словно на вкус. – Это личная слабость или личная роскошь, Николай Арсентьевич. Простой регулятор, который должен говорить вам, что вы делаете что‑то неправильно. Но здесь уже все было правильно. До вашего прихода.

– Удобная философия того, кто нападает из засады, – фыркнул Морозов.

– Удобство ничего не меняет. Здесь был только один закон: прав тот, у кого хватает силы взять своё. Так завещала природа.

В камере стало очень тихо. Даже Морозов перестал двигаться.

– Род Беловодья держал многие воды задолго до княжества, – начал я. – И это право признавали другие. Но оно существовало не потому, что Леля могла всех утопить. Оно строилось на уважении, а не на силе. Но вы этого не поняли.

Платонов застыл. И я заметил в его взгляде искорки разгорающегося интереса. Задержанный некоторое время молчал. Потом медленно улыбнулся и встал с кровати. Морозов мгновенно напрягся, но Платонов даже не посмотрел в его сторону. Просто сделал несколько шагов по камере и остановился возле умывальника.

– Думаете, Беловодье уважали потому, что Леля была доброй? – уточнил он. – Потому что она помогала людям? Лечила детей? Не трогала рыбаков?

Он повернулся:

– Всё это было. Но сначала остальные знали, кто она и что за ней стоит. Времена тогда были другими, и люди боялись старший народ. Вы упорно пытаетесь построить мир, которого не существует, Николай Арсентьевич.

Взгляд Платонова на мгновение стал острым, но голос не изменился.

– Природа не бывает мерзкой. Волк не испытывает совести, когда убивает зайца. И чудовищем он себя не считает. Он просто хочет есть. А вы пытаетесь навести здесь столичные порядки. И это… раздражает, что‑ли…

Я вздохнул и покачал головой. А затем, внезапно произнес:

– Я понял, что вы признаете только анархию и силу. В этом мы с вами разные люди. Но у меня к вам есть один вопрос. Где знак Беловодья?

Платонов несколько секунд изучающе смотрел на меня, а затем усмехнулся:

– У человека, который тоже имеет право его предъявить, – спокойно ответил он.

Глава 11

Женщина в красном

Платонов несколько секунд наблюдал за мной, словно ждал, что я стану расспрашивать дальше. Но после его последнего ответа торопиться мне совершенно не хотелось.

– У того, кто тоже имеет право его предъявить, – задумчиво повторил я, словно пробуя фразу на вкус. – Значит, речь идет о вашем родственнике?

Платонов усмехнулся:

– Я сказал ровно столько, сколько хотел сказать, Николай Арсентьевич.

Он вернулся на кровать, уселся, оперся спиной о стену и сложил руки на груди. Всем своим видом он давал понять, что разговор для него если и не закончен, то продолжать его на наших условиях он не собирается.

Морозов некоторое время смотрел на задержанного, потом тяжело вздохнул.

– Вот что мне в вас особенно не нравится, Платонов, так это отсутствие хотя бы попытки сделать вид, что вы раскаиваетесь.

Узник удивленно взглянул на воеводу:

– А зачем? Это ничего не изменит.

– Для приличия.

– Я никогда особенно не заботился о приличиях.

– Заметно.

Платонов перевел взгляд на воеводу.

– Вы хотите услышать, что мне жаль? Не услышите. Я проиграл конкретную схватку и готов отвечать за последствия. Но это не значит, что я внезапно признал вас правыми.

Морозов нахмурился, а я невольно задержался возле двери.

– Значит, вы по‑прежнему считаете, что имели право устроить засаду?

– Я считаю, что право – вещь условная, – отозвался Платонов. – Особенно здесь. Вы привыкли к бумагам, печатям, решениям Совета. Вам кажется, что достаточно написать закон, и мир начнет ему подчиняться. Но лесу безразлично, что вы написали. Реке тоже. Старшему народу тем более.

– И поэтому прав тот, кто сильнее? – уточнил я.

– Не совсем. Прав тот, у кого хватает силы взять свое и удержать.

Он произнес это совершенно спокойно, без вызова или злости. И оттого слова прозвучали особенно неприятно.

– Даже если ради этого приходится убивать? – спросил я.

Платонов пожал плечами.

– Иногда.

– Удобная позиция, – пробормотал я.

– Зато честно.

Я посмотрел на него и вдруг окончательно понял, что никакого раскаяния мы здесь не увидим. Не потому, что Платонов старался казаться сильным или не хотел показывать слабость. Он действительно не считал себя неправым.

Для него вчерашняя засада была не преступлением, а всего лишь неудавшимся ходом. Мы оказались сильнее и только поэтому победили. Если бы он сумел убить нас, значит, победил бы он. И никаких дополнительных объяснений ему не требовалось.

– Тогда нам действительно больше не о чем говорить, – произнес я и направился к выходу.

– Пока не о чем, – поправил Платонов.

Я остановился. Обернулся:

– Что значит «пока»?

Он улыбнулся.

– Вы ведь захотите узнать, у кого знак. Значит, мы еще увидимся.

Мне очень не понравилась его уверенность. Да и Морозову, судя по выражению лица, тоже.

Мы вышли в коридор, и жандарм закрыл за нами тяжелую дверь. Провернул ключ, затем коснулся небольшой металлической пластины возле замка. По ней пробежало слабое свечение и почти сразу погасло.

Несколько секунд я стоял неподвижно, прислушиваясь, но за дверью было тихо. Платонов не кричал нам вслед, не требовал защитника и не пытался торговаться. Кажется, его вполне устраивало собственное положение.

– Не нравится мне это, – пробормотал Морозов.

– Сегодня вы уже говорили.

– И буду повторять, пока происходящее не начнет мне нравиться.

– Боюсь, придется повторять долго.

Мы покинули подвал. На первом этаже, Зубов попрощался с нами и отправился разбираться с делами отделения, а мы вышли на улицу и направились к машине.

Морозов открыл машину, но садиться не спешил.

– Знаете, что самое скверное? – уточнил он и не дожидаясь моего ответа, пояснил. – Без Древнего он мне нравится еще меньше.