Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 450

Морозов покосился на меня, и я заметил, как он одобрительно кивнул. Я же обернулся к Губову:

– Почему Северск так притягателен для Древних?

Побед немного помолчал, словно подбирая выражения:

– Лукоморье было создано для них, – ответил он после паузы, и в его словах мне послышалась горечь. – Это был их дом. Пока не пришел Старший народ…

– И не началась вражда? – уточнил я, но Губов покачал головой:

– Не совсем так. Старший народ отнесся к ним с уважением. Почти боготворил. Древние же увидели в них новый источник силы. Ведь старший народ тоже подвержен страху, обидам, мести…

– Азарту, – едва слышно пробормотал Морозов.

– И ему, – подтвердил Губов.

Машина мягко покачивалась на дороге, лес за окнами постепенно редел, но разговор словно тянул нас не домой, а глубже. Туда, где не было ни дорог, ни княжеств, ни человеческих законов. Только старое Лукоморье и те, кто жил в нём до всех нас.

– Древние не сразу стали тем, чем их считают теперь, – продолжил Побед. – Для Старшего народа они были чудом. Их слушали, им приносили дары. Их просили и с ними советовались.

– И Древним это понравилось, – сказал я.

– Разумеется.

Губов произнес это без осуждения. Скорее с горьким пониманием.

– Если тебя кормят верой, страхом и желаниями, очень трудно однажды сказать: «Достаточно», – продолжил он. – Особенно если рядом появляются новые, более сильные просители. Старший народ понял слишком поздно, что поклонение легко превращается в зависимость.

– И началась вражда?

– Сначала были отказы, – ответил Побед. – Затем начались обиды, которые долго копились, старательно припоминались и уже они стали поводом для войны. Так чаще всего и бывает. И часть древних были заточены в темницы, а часть изгнаны в большой мир, где уже к тому времени поселились люди. Их эмоциями тоже можно было питаться. Для Древних они оказались проще в подчинении. Короткие жизни, быстрые желания, яркие страхи. Много надежды, боли и глупости.

– Спасибо за лестную характеристику, – пробормотал я и Губов чуть улыбнулся.

– Я не хотел вас обидеть. Но человек действительно горит ярче именно потому, что его срок жизни короток. У него меньше времени ждать, поэтому он чаще просит невозможного.

Я посмотрел на реку, которая снова мелькнула между деревьями.

– Тогда почему Древние не заполонили всё?

– Потому что не все могли. Некоторые впали в спячку, другие уничтожали друг друга куда успешнее, чем это сделал бы любой внешний враг.

За окном дорога пошла к низине, где туман ещё держался над травой. Машина въехала в него, и на несколько мгновений мир стал мутным, размытым, будто мы снова оказались внутри чужого морока.

– Лукоморье было их домом, – повторил я. – И Северск стоит на его остатках?

– На краю, – поправил Губов. – На приграничье между миром живых и миром мертвых.

И хоть я прекрасно знал это, слова Губова заставили меня зябко поежиться и взглянуть в окно, словно ожидая увидеть за стеклом прячущиеся в тумане силуэты призраков.

Но по счастью, ничего подобного там не обнаружил. За окном был только мокрый лес, низкая трава, серый туман и тонкие ветви кустов, которые то появлялись, то исчезали в молочной пелене. Но после слов Губова всё это выглядело уже иначе.

– Не стоит понимать мои слова слишком буквально, князь, – продолжил Губов. – Граница вовсе не означает, что за каждым деревом стоит покойник. Более того, за переход за грань тоже отвечает свой Древний. И вы уже с ней знакомы.

Я кивнул, вспомнив, как гостил у Ягини. Машина выехала из тумана, и мир снова стал чётче. Но теперь мне казалось, что под обычной картиной лежит другая, куда менее уютная.

– Никакой игорной зоны здесь не будет, – вдруг четко произнес я.

Губов некоторое время молчал.

– Хорошее решение, – одобрил он после паузы. – Но это будет непросто, Николай Арсентьевич.

Я кивнул:

– Понимаю. И все равно не хочу превращать Северск в кормушку.

Лес за окном уже редел. Земли Платонова оставались позади, хотя ощущение напряженного разговора ещё держалось в салоне. Но чем ближе мы подъезжали к нашему поместью, тем легче становилось дышать.

– Осталось только понять, как найти нужного нам Древнего, – продолжил я.

– Самый простой способ разговорить Платонова, – хмуро бросил Морозов.

– Не выйдет, Владимир Васильевич, – покачал головой Побед. – Платонов – исполнитель желаний. Он может расположить к себе любого человека.Тем более, посредник связан договором, которые редко строятся на честном слове.

– Клятва?

– В лучшем случае, – ответил Губов.

Я удивленно поднял бровь:

– В лучшем?

– В мире старшего народа есть вещи похуже клятв. Договоры, нарушение который забирает у нарушителя память или имя. Есть те, что оставляют человека живым, но вычёркивают его для всего старшего народа. Для Платонова это хуже смерти.

Морозов тихо присвистнул.

– Неплохая клетка, – произнес он.

– И, скорее всего, добровольная, – добавил Губов.

Я пытался представить, каково это – жить в мире, где слово, данное у старой липы за чашкой отвара, способно привязать человека сильнее цепей. Хотя, если подумать, в обычном мире всё было не так уж иначе. Просто у людей цепи чаще делались из долгов, фамильной чести, страха потерять место и чужого мнения.

– Значит, Платонова не разговорить, – сказал я, и Губов покачал головой.

– Придется искать своими способами, – хмуро заключил Морозов.

– Наниматель может сам выйти на вас, – внезапно произнес Губов.

Я обернулся и взглянул на Победа.

– Зачем?

– Вы отказали посреднику, – спокойно ответил гость. – Это может его заинтересовать. Древние бывают любопытны. Особенно, когда человек оказывается стоек и отказывает исполнителю желаний. Вернее, сперва он поговорит с Платоновым. Расспросит его о вас, и если вы его заинтересуете – он вполне может придти к вам сам. Чтобы познакомиться.

Слова были сказаны тихо, без нажима. Но в салоне почему‑то стало прохладнее. Морозов бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, однако промолчал. Машина вышла на более ровный участок дороги. Колёса перестали мягко проваливаться во влажную землю, и автомобиль покатил спокойнее. Лес за окнами уже не стоял такой плотной стеной. Между стволами появились просветы, а серое утро стало чуть светлее.

– И что нам ждать, если он прибудет лично? – не отрывая взгляда от дороги уточнил Морозов.

– Чего угодно, – спокойно ответил Побед. – Деньги, привилегии, решение любых вопросов. Древние редко начинают с угроз. Они предпочитают договариваться и искушать.

– Значит, если он появится, мне просто нужно сказать «нет»? – спросил я. – И он отстанет?

– Если сможете. В этом и заключается главная сложность, Николай Арсентьевич. Люди редко соглашаются на зло. Обычно они поддаются искушению благом. Особенно когда это благо подается очень убедительно.

– От Древних ждёшь чего‑то более… зловещего, – пробормотал я.

Уголки губ Победа чуть дрогнули.

– Вот в этом и заключается главная ошибка людей. Они привыкли делить мир на добро и зло. На чудовищ и героев. А Древние появились задолго до подобных понятий.

Морозов нахмурился.

– Хотите сказать, среди них нет злых?

– Есть, – спокойно ответил Губов. – И очень много. Но зло для них не цель. Волк режет овец не потому, что ненавидит их. Огонь сжигает лес не из жестокости. Река размывает берег не из мести. Так и Древние. Они не добро и зло. Просто живут по своей природе.

Я задумчиво кивнул. Некоторое время в салоне стояла тишина. Морозов сосредоточенно вел автомобиль, а я смотрел на проплывающий за окном лес. Впереди уже виднелись знакомые поля и тонкая полоска дыма над поместьем. Я же сидел, откинувшись на спинку сиденья и смотрел на дорогу и пытался представить себе существо, которое способно предложить человеку всё, что тот пожелает. И стоит ли ждать, пока он сам придет для разговора. Усмехнулся этой мысли. Потому что если бы кто‑нибудь рассказал мне всё это год назад, я бы решил, что человек либо перепил, либо перечитал сказок на ночь. Теперь же подобные истории стали частью моей жизни.