Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 423

Но мысли мои всё равно возвращались не к Роману, а к его матушке.

Мне подумалось, что Губова уж очень странно повела себя с Мурзиком. Она взяла его на руки так легко и спокойно, словно не впервые имела дело с подобными существами. Не вздрогнула, не ойкнула, не попыталась отстраниться, когда пушистый манипулятор решил проверить её на мягкость характера и пригодность к дальнейшему использованию. Более того, держала она его правильно – уверенно, но бережно, не сдавливая и не позволяя вывернуться. Так, обычно берут на руки не случайно подвернувшуюся белку, а знакомое существо, чьи привычки уже изучены.

А потом ещё и не позволила ему выпить остатки отвара. Вот это было особенно любопытно. Большинство людей, увидев, как Мурзик тянется к чашке, умилялись бы, смеялись или, не приведи Всевышний, решили бы, что зверьку можно позволить маленькую шалость. После чего нам всем пришлось бы долго и с молитвами переживать последствия этой шалости, потому что Мурзик, по словам знающих людей и домового, под действием крепкого отвара превращался в явление природное, неконтролируемое и местами разрушительное. Но Губова остановила его спокойно, без суеты, словно прекрасно понимала: питомцу нельзя прикасаться к отвару. Не просто не положено, а именно нельзя, потому что это может навредить сначала ему, а потом и окружающим. Хотя совершенно точно не могла знать об этой особенности. Или могла?

Последняя мысль показалась мне слишком странной. Я даже открыл глаза и уставился в темноту, где потолок угадывался в отсвете молний. В доме было тихо, и от этого собственные размышления казались особенно громкими. Быть может, эта женщина и была слишком властной, слишком сильной, слишком уверенной в себе для обычной столичной матушки, приехавшей проверить, не погибает ли сын в глуши. Но человеком она была совершенно точно. В ином случае Никифор дал бы мне знак. Уж он‑то не пропустил бы в дом кого‑то подозрительного, да ещё и позволил бы этому кому‑то хозяйничать с Мурзиком на руках.

Наверняка дал бы знак.

Никифор ворчал, вредничал, но в таких вопросах ему можно было доверять. Домовой знал своих, чужих и тех, кого лучше вообще не пускать дальше порога. А если он промолчал, значит, поводов для тревоги не было. Наверное.

Я закрыл глаза и почти сразу же заснул.

Обычно я просыпался от солнца. Но в этот раз всё было иначе.

Я открыл глаза от громкого девичьего крика. Сон слетел мгновенно от осознания: случилось что‑то жуткое. Потому что кричала Марина.

Вскочил так резко, что едва не упал, запутавшись ногами в одеяле. Ткань предательски обвила колени. Я дёрнулся, высвободился и схватил первое, что попалось под руку. Натянул на себя, не разбирая, что именно одеваю.

Потом распахнул окно и выпрыгнул наружу, едва успев создать под собой поток ветра.

Сила подхватила меня в последний миг. Воздух ударил в лицо, рубаху дёрнуло на груди, под ногами мелькнула земля, но поток не дал мне свалиться кулем под окнами собственного дома. Я оказался на ногах, покачнулся, удержал равновесие и сразу рванул туда, откуда доносился голос сестры.

Бежал я быстро, почти не разбирая дороги. По влажной после ночного дождя земле, мимо кустов, вдоль стены дома, через дорожку, на которой ещё темнели лужицы. Утренний воздух был прохладным, пах мокрой травой и дымом из кухонной трубы. Где‑то вдалеке уже просыпались птицы, но всё это проходило мимо сознания. Я думал только о Марине.

И замер, когда передо мной открылась удивительная картина.

На тренировочной площадке, где обычно занимались дружинники, сегодня находились моя сестра и госпожа Губова собственной персоной. Причём выглядело это вовсе не как мирная утренняя прогулка двух образованных дам, решивших подышать свежим воздухом перед завтраком. Гостья была облачена в обычный тренировочный костюм, простой и удобный, но он отчего‑то совершенно не делал её простушкой. На другой женщине такая одежда могла бы выглядеть буднично, почти скучно. На Анне Павловне она подчёркивала стать, собранность и ту внутреннюю силу, которую невозможно скрыть ни платьем, ни тренировочной курткой.

Женщина даже в таком облачении не потеряла достоинства. Напротив, казалась внушительной и опасной. И дело было не только в осанке, уверенном развороте плеч или спокойном выражении лица. В руках у неё были два огненных клинка.

Они горели ровным плотным пламенем, не дымя и не разбрасывая искры куда попало. Анна Павловна описывала ими круги вокруг себя, плавные, быстрые, выверенные до невозможности. Пламя послушно шло за её движениями, оставляя в воздухе тонкие светящиеся следы, которые таяли почти сразу, но успевали сложиться в завораживающий узор. Женщина словно танцевала, двигаясь по тренировочной площадке легко и уверенно, будто земля под ногами принадлежала ей, воздух слушался её, а огонь и вовсе был старым знакомым, которого она не держала силой, а приглашала следовать за собой.

Она подступала к сестре.

Марина не пятилась. Это, пожалуй, поразило меня почти так же сильно, как огненные клинки в руках Губовой. Сестра двигалась по дуге, сохраняя между собой и Анной Павловной приличное расстояние. Она была бледна, сосредоточена, губы сжаты, взгляд упрямый. На ней тоже был костюм для занятий, и я сразу заметил на ткани свежую подпалину. Небольшую, тёмную, с оплавленным краем. Наверное, именно касание огненного клинка оставило эту отметину и заставило Марину вскрикнуть.

– Что здесь происходит? – спросил я как можно более грозно.

Получилось, как мне казалось, достаточно внушительно. Во всяком случае, я вложил в голос всё княжеское достоинство, какое только смог собрать за несколько секунд после прыжка из окна.

– Не мешай, – неожиданно огрызнулась сестра и прыгнула в сторону гостьи с невероятной прытью.

Я даже рот открыл, совершенно не понимая, как ей это удалось. Марина двигалась быстро, резко, куда быстрее, чем я от неё ожидал. Не как барышня, которая вчера ещё спорила с лешим и сегодня решила доказать себе смелость. А как человек, уже успевший почувствовать ритм поединка и теперь отчаянно пытающийся успеть за противницей.

Но Губова легко уклонилась от нападения.

Она не отступила, не сделала лишнего движения. Просто повернулась, будто пропуская мимо себя порыв ветра. Один из её клинков в тот же миг изменил форму, вытянулся, дрогнул и превратился в огненную плеть. Пламя скользнуло за спиной Марины и едва коснулось ткани. Настолько деликатно, что оставило лишь тонкий светлый след, но даже мне было ясно: при желании этот удар мог бы рассечь противника до самой кости.

– Да как же так⁈ – выкрикнула Марина и резко развернулась.

На её лице появилось возмущённое выражение, какого я прежде не видел. Сестра выглядела не испуганной и даже не уязвлённой, а совершенно оскорблённой самой невозможностью происходящего. Будто мир нарушил правила, заранее не предупредив её в письменном виде и не дав возможности подготовить возражения.

– Никто не может так быстро двигаться, – продолжила она и сложила руки на груди в защитном жесте.

Этот жест был мне хорошо знаком. Обычно после него Марину уже следовало не переубеждать, а пережидать. Она стояла на площадке с подпалиной на костюме, взъерошенными волосами и таким видом, словно была готова спорить не только с Анной Павловной, но и с законами физики, если те посмеют выступить на стороне противницы.

– Никто? – усмехнулась Анна Павловна и хлопнула в ладоши.

Клинки тотчас испарились, словно их никогда не было. Ни дыма, ни запаха гари, ни последнего всполоха. Просто были – и исчезли. Как будто огонь являлся не оружием, а частью её настроения.

Я, наконец, закрыл рот. И как раз вовремя, потому что гостья повернулась ко мне.

– Мы с княжной решили немного размяться перед завтраком, – пояснила она, отбрасывая ото лба седую прядь.

Движение вышло простым и красивым. Прядь, светлая, почти серебряная, упала на висок, и Анна Павловна убрала её назад с таким спокойствием, будто не стояла только что с двумя огненными клинками посреди тренировочной площадки, а всего лишь поправляла причёску после утренней прогулки.