Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 412

Голос старого лешего прозвучал негромко.

– Поверьте, иногда злость – всего лишь незажившая рана. Парень еще слишком молод и горяч. Он не успел набраться мудрости.

Митрич говорил об Иволгине так, как говорят о непутёвом, упрямом, колючем, способном сболтнуть лишнего, но всё же своём сородиче. И в этой тихой привязанности было куда больше силы, чем в любых угрозах.

Морозов, наконец, убрал руку от оружия. И старый леший заметил этот жест.

– В этом мире вам вряд ли удалось бы его уничтожить, – сказал Митрич спокойно. – У вас был шанс когда‑то давно.

Воевода взглянул на старика исподлобья. Взгляд его стал тяжёлым, тёмным, но он ничего не ответил. И от этого молчания воздух в беседке сделался плотнее. Я почувствовал, как у меня внутри всё неприятно сжалось. Слова Митрича прозвучали слишком точно, словно он не предполагал, а знал. И знал не по слухам.

– Вы убили близких Иволгина? – ужаснулась Марина.

Она повернулась к Морозову так резко, будто только сейчас по‑настоящему увидела его. Она смотрела на воеводу так, словно это он был чудовищем, а не тот, кто несколько минут назад показал ей свою звериную сущность.

Морозов не отвёл взгляда. Только лицо его будто стало старше на целую жизнь.

– Я убил его семью лишь потому, что они напали на людей, – глухо заявил воевода. – Это был равный бой, в котором я был один против нескольких. У меня были те же шансы выжить, как и у его братьев и отца.

Он говорил медленно, будто каждое слово приходилось вынимать из себя.

Марина покачала головой. Она ничего не сказала. Губы ее сжались, а потом она развернулась и вышла из беседки.

Лада поймала взгляд Морозова. Воевода едва заметно кивнул, и этого было достаточно. Дружинница молча приняла приказ. Она тенью скользнула за княжной.

– Не беспокойтесь. Она не даст Марине Арсентьевне сделать глупостей или заблудиться, – пояснил воевода.

– Думаю, что Марине сейчас ничего не грозит, – многозначительно усмехнулся Митрич и покачал головой. – У нас с Иволгиным перемирие. Первое за пять десятков лет…

Глава 22

Разговоры у огня

Мы еще какое‑то время сидели за столом. Невольно я подумал, что в этой странной беседке стало так же уютно, как в княжеском доме. Может, дело было в удивительно вкусном отваре, который мы допивали. И лишь когда котелок опустел, я поднялся на ноги. Корень, который всё это время касался моей лодыжки, тут же поспешно скрылся в земле, словно его никогда и не было. В беседке вдруг стало просторнее. Свод как будто приподнялся, а стены разошлись в стороны.

– Благодарю вас за то, что пошли нам навстречу, – произнёс я.

– Мы делаем единое дело, мастер‑князь, – ответил Митрич спокойно. – Поодиночке пропадем, вместе выстоим.

– Вы могли бы решить вопрос… своими способами, – уклончиво ответил я. – Как прежде, с браконьерами.

Леший покачал головой:

– Своими способами уже не выйдет, – вздохнул он, и на секунду мне показалось, что в его голосе проскользнула горечь. – И уж тем более не будет «как прежде». Это понимает даже Иволгин. Хотя, казалось бы, убедить его сотрудничать с людьми практически невозможно. И у него есть на это свои причины.

Он многозначительно взглянул на Морозова, и во взгляде его не было укора. И воевода коротко кивнул.

– Я не следую прежними дорогами, – сухо произнёс он.

Старый леший чуть улыбнулся.

– Правильно делаете, Владимир Васильевич. Хотя я никогда не судил вас за былые грехи.

– И я это ценю, – ответил воевода, и на губах его скользнула скупая улыбка.

– Прошлого не изменить, – вздохнул леший, и мне подумалось, что он имеет в виду что‑то очень личное. – Но мы творим свое настоящее и будущее прямо сейчас.

– До встречи, мастер Дубов, – попрощался я и направился к выходу.

Люди Митрича молча расступились, выпуская нас с Дроздовым и Морозовым из беседки. И мы вышли с поляны. Уже на краю, у деревьев, воевода на мгновение задержался и оглянулся на беседку. А затем тихо произнес:

– Первый шаг сделан. И главное, чтобы он не оказался последним.

– Сделаю все, что в моих силах, – заверил я воеводу.

– Пойдёмте, – коротко ответил Морозов и направился прочь с поляны. Мы последовали за ним.

Марина нашлась на прогалине, где сидела на поваленном дереве, которое лежало вдоль ручья. Рядом с ней стояла Лада и о чем‑то рассказывала, размахивая руками. Сестра выглядела заинтересованной. Она не сразу заметила нас, а когда увидела, то быстро поднялась на ноги и поправила полы куртки.

– Ты в порядке? – спросил я, поравнявшись с ней.

– Да, – ответила она коротко и неуверенно улыбнулась. – Мы идем домой?

– Все так.

Высокая трава щекотала ладони, касалась коленей, оставляя на ткани влажные следы. Сестра шла рядом со мной, Лада шла на шаг позади, словно просто оказалась поблизости. Рядом с ней уже бодро топал Дроздов. Гаврила Платонович то и дело украдкой поглядывал на дружинницу, та же, в свою очередь, старательно делала вид, что не замечает этих взглядов.

Дорога назад чувствовалась по‑другому. Напряжение, которое мы все испытывали по пути на встречу, словно бы исчезло, уступив место спокойствию. Даже в шуме порыва ветра, прошедшего в кронах, мне почудилось что‑то похожее на выдох облегчения. А солнечный свет словно стал теплее, косо ложась золотыми полосами на стволы и вытягивая тени деревьев.

Мы вышли к кромке леса. За стволами уже виднелись стены поместья, крыша которого в мягком свете казалась почти медной.

Морозов остановился на мгновение и глубоко вдохнул и ступил на тропу, которая вела к дому. И я заметил, что шаги воеводы стали увереннее. Словно он только сейчас скинул напряжение и смог, наконец, расслабиться.

Я бросил короткий взгляд на идущую рядом Марину. Сестра казалась рассеянной. И когда мы уже почти подошли к калитке, я осторожно уточнил:

– О чем задумалась?

– О том, что он так и не сказал, как его зовут, – протянула сестра.

Я удивленно поднял бровь:

– Иволгин?

Она кивнула.

– Это так важно?

Девушка пожала плечами:

– Может быть, и нет. Но пока мы знаем только его фамилию, он словно бы… держится отстраненно, что ли. Просто леший Иволгин. Как будто у него нет ничего личного. И не было. Нет семьи, супруги, родственников.

Её слова прозвучали тихо, но я заметил, как напрягся шедший чуть впереди Морозов. Но воевода ничего не сказал. Просто открыл калитку и вошел на территорию особняка и бодро зашагал по дорожке. Аргумент завидел нас, но остался чуть поодаль, будто понимая, что сейчас не время для игр.

Мы поднялись по ступеням крыльца. Воевода потянул на себя дверь, которая тихо скрипнула, впуская нас в дом.

– Обед будет чуть позже, – послышался из кухни приглушенный голос Никифор.

Я прошел к камину и опустился в кресло. Провёл ладонями по лицу, будто стирая остатки напряжения. Дроздов остановился у вешалки, неловко зацепившись рукавом за крючок. Дернулся, едва не уронив вешалку, подхватил ее и тут же поспешно осмотрелся по сторонам. И я заметил, как на щеках Гаврилы проступил румянец.

Марина остановилась у окна, задумчиво глядя на сад.

– Он не злой, – не оборачиваясь, тихо произнесла сестра. – Просто… раненый.

Сидевший рядом со мной в кресле Морозов обернулся в ее сторону.

– Раненые бывают опаснее злых, – спокойно заметил воевода.

– Знаю, – кивнула Марина. – Но это не значит, что их нельзя попытаться вылечить.

– Можно, – ответил воевода после паузы. – Главное – не забывать, что он может не излечиться. И покусать лекаря.

Марина обернулась и впервые за сегодняшний день открыто улыбнулась. И вышло у нее это мягко, по‑настоящему:

– Не забуду.

Она сказала это спокойно, почти тепло. И именно это заставило меня почувствовать лёгкую неясную тревогу. Марина же отошла от окна:

– А теперь прошу меня простить, – произнесла она. – Мне нужно переодеться.