Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 367

Наконец, авто пересекло мост и остановилось у знакомых кованых ворот.

– Прибыли, мастер‑князь.

– Вижу, – ответил я, глядя на дом, в котором вырос. На первый взгляд все было точно так же, как я помнил. Ничего не изменилось. И в то же время поменялось всё. Это был просто особняк. Красивый, солидный, дорогой, построеный по специальному заказу. Семейный. Но не родной.

Домом теперь был Северское поместье, с Никифором на кухне, Мариной на крыльце и Морозовым. А еще с Верой, без которой я уже не представлял нашего дома. С той, рядом с которой мои мысли становились медленнее и тягучее. И даже Роман Победович, будь он неладен, ощущался для меня куда роднее.

– Мастер‑князь, – тихо повторил воевода.

Я тряхнул головой, прогоняя оцепенение. Ответил:

– Да. Я готов.

Открыл дверь, собираясь выйти из салона.

– Хотите, чтобы я пришел с вами? – уточнил воевода, но я покачал головой:

– Нет. Лучше подожди здесь. Если вдруг со мной что‑то случится, будет правильнее, если вы окажетесь снаружи и сможете…

Я не договорил, но это было и не нужно. Морозов кивнул и тихо пообещал:

– Я смогу сровнять с землей этот дом, если понадобится.

– Надеюсь, что не это будет не нужно.

Я глубоко вздохнул и вышел из авто. Аккурат в тот момент, когда на крыльцо вышел Гаврила. И заметив меня, слуга улыбнулся, будто встретил старого знакомого:

– Добро пожаловать домой, Николай Арсентьевич, – с поклоном произнес он.

– Спасибо, – ответил я, поравнявшись с ним.

Слуга осмотрел меня:

– Вы изменились, – произнес мужчина и на мгновенье в его глазах полыхнули золотистые искры. Однако тут же исчезли, и вполне могли быть игрой моего воображения.

Я улыбнулся:

– Просто повзрослел вдали от дома.

Слуга некоторое время смотрел на меня, а затем кивнул:

– Святая правда. Идемте. Князь уже ждет.

Он уже открыл было рот, чтобы что‑то добавить, но промолчал. Вместо этого открыл дверь, приглашая меня войти.

Гостиная не изменилась. Та же массивная деревянная мебель. Те же фамильные портреты на стенах. Та же хрустальная люстра под потолком. Высокие окна с тяжёлыми бархатными шторами. Камин из белого камня, в портале которого потрескивали поленья. Кресла с обивкой из тёмной кожи. Книжные шкафы вдоль стен. Всё то же самое, что и всегда. И в то же время совершенно иное.

Здесь больше не было домашнего тепла. Как не было и того щемящего ощущения родного гнезда, которое я когда‑то ощущал, переступая этот порог.

У камина, в своем любимом кресле сидел отец. Высокий, седой, прямым, гордой осанкой и холодным, пронизывающим взглядом стальных глаз. Он был облачен в безупречный костюм.

Рядом с ним, в кресле напротив, сидел незнакомый мне мужчина лет шестидесяти, с аккуратно подстриженной седой бородкой клинышком и умными, пронзительно‑острыми глазами за стеклами очков в золотой оправе. Одет он был столь же безупречно, как и отец: дорогой серый костюм, белоснежная сорочка, шёлковый галстук в тонкую синюю полоску.

Гость сидел, откинувшись на спинку, и закинув ногу на ногу, со скучающим видом осматривал гостиную. Словно пребывание здесь было для него испытанием. Отец что‑то ему рассказывал, явно пытаясь поддержать разговор, но гость только едва заметно морщил лоб и односложно отвечал, не желая вступать в беседу. Но едва я вошел, отец отвлекся от гостя и взглянул на меня. Повисла тяжёлая, давящая пауза. Воздух в комнате будто сгустился, стал плотнее.

Я расправил плечи, распрямил спину и сделал уверенный шаг вперед. Произнес:

– Ну здравствуй, отец.

Арсений посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом холодных стальных глаз. И боковым зрением я заметил на себе тяжелый, оценивающий взгляд гостя. И в то же время, в этом взгляде читалось нескрываемое любопытство.

– Здравствуй, сын, – негромко произнес наконец хозяин дома. – Ты как раз вовремя.

Он указал на свободное кресло и добавил:

– Спасибо, что откликнулся и приехал. Присаживайся. Есть разговор.

И от этих слов где‑то внутри заворочалось холодное чувство необъяснимой тревоги. И я уже был уверен, что этот предстоящий разговор мне явно не придется по душе. Но я улыбнулся, прошел к креслу, уселся и ответил, глядя не на Арсения, а на гостя:

– Отчего же не поговорить. Для того я и проделал такую долгую дорогу.

Медведев. Книга 7. Заговор

Глава 1

Семья

В высоком обществе брачные союзы не заключали по желанию. И уж тем более не по любви. Там вообще не особенно интересовались чувствами, если те не приносили выгоды. Люди соединяли фамилии, как складывают гербы на бумаге, и капиталы, как складывают цифры в отчётах. Всё было ровно, спокойно и предсказуемо. Без лишних эмоций, которые могли бы испортить тщательно выверенную картину.

Иногда, конечно, находился какой‑нибудь дремучий романтик. Тот, кто вдруг решал, что ему дозволено больше, чем принято. Он объявлял о намерении взять в супруги девицу не своего круга – без громкой фамилии, без нужного воспитания, без тех самых условностей, на которых держалось всё это благополучие.

Говорил он при этом обычно вдохновенно. С жаром. С убеждённостью, достойной лучшего применения.

Но чаще всего подобная авантюра так и оставалась пустым намерением. Потому что вокруг такого смельчака довольно быстро находились люди, готовые напомнить ему, где он находится и кем является. Ему объясняли, мягко или не очень, что подобные поступки – не просто ошибка, а угроза устоям. Что впускать в высшее общество человека, не соответствующего его высоте, – это не романтика, а глупость. Немыслимая и потому недопустимая. И, как правило, на этом всё заканчивалось.

Романтик либо одумывался, либо его «одумывали». Причём так, что второго пояснения уже не требовалось.

А общество продолжало жить по своим правилам: ровно, размеренно и без лишних потрясений, которые могли бы напомнить, что за фасадом благородства скрываются самые обычные человеческие страхи.

Мои родители не были исключением из правил. Их союз выглядел безупречно с любой точки зрения, которую принято считать важной. Отец – влиятелен, обеспечен, с именем, которое открывает двери быстрее, чем любой ключ. Мама – из старой династии, с кровью, в которой переплелись ветви, ведущие к самому императорскому дому. Такой брак не обсуждают, его одобряют заранее. Его не ставят под сомнение, а гордятся.

Церемонию провели в одном из самых почитаемых храмов столицы. Всё было так, как и должно было быть. Достойно. Правильно. Почти торжественно холодно.

Но за этой безупречной ширмой скрывалось то, о чём обычно не говорят вслух. Настоящая любовь. Мама любила отца.

Это было не просто заметно, а очевидно для любого, кто хотя бы раз видел их вместе. Её чувства не нуждались в словах, они проявлялись в каждом жесте, в каждом взгляде, в той самой тихой заботе, которая не требует благодарности.

Стоило отцу оказаться рядом, как она чуть поворачивалась к нему, словно незаметно для самой себя, и смотрела на него с пронзительной нежностью. В этом взгляде не было ни сомнения, ни ожидания – только спокойная, уверенная привязанность.

Отец никогда не отвечал ей тем же. Он был слишком рациональным. Слишком собранным. Человеком, для которого чувства, по всей видимости, всегда шли после расчёта.

Мама, казалось, этого не замечала. Или не хотела замечать.

Она могла, словно невзначай, смахнуть несуществующую пылинку с его плеча. Поправить выбившуюся прядь волос у виска, делая это с той аккуратностью, с какой касаются чего‑то дорогого. За завтраком она рассказывала ему новости ещё до того, как он открывал свежую газету, и делала это с лёгкой улыбкой, будто делилась чем‑то важным именно для него.

Она умела радоваться даже самым простым вещам. И делала это искренне, без оглядки на то, как это выглядит со стороны.

Отец не демонстрировал к ней ни презрения, ни раздражения. Он принимал её заботу спокойно, без лишних слов. Иногда даже казалось, что в его взгляде мелькает нечто похожее на мягкость, но настолько быстро, что нельзя было быть уверенным, не показалось ли. Возможно, он просто не хотел её разочаровывать. А возможно ему действительно было приятно её общество.