Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 284

Хвоста не было. Вместо него свет фар выхватывал только неподвижные тени.

– Сегодня у нас чуть меньше охраны, чем обычно, – сообщил Морозов, видимо, приняв моё молчание за тревогу. – Часть дружины осталась в порту. Но вам не о чем переживать. Даже нескольких ребят хватит, чтобы защитить всех домашних и отогнать любого кто вздумает напасть на нас.

– Не сомневаюсь, что так и есть, – заметил я рассеянно, всё ещё глядя в темноту.

– Да и Зубов пообещал, что несколько его ребят будут рыскать неподалёку, – заявил воевода.

– Рыскать? – удивился я, недоумевая, что именно он имеет в виду.

– В зверином обличии, – спокойно пояснил мужчина, будто говорил о самой обыденной вещи на свете.

– Это не опасно? – я невольно встрепенулся, сразу вспомнив, как выглядели перевёртыши, которых мы встретили у болот. Образ тех существ врезался в память слишком ярко, чтобы воспринимать его спокойно. – Не хотелось бы, чтобы эти создания попались на глаза девушкам. Марина испугается, а Вера Романовна… хоть она и уверяет, что знает о старшем народе, но вряд ли будет в восторге от такой встречи.

Морозов усмехнулся едва заметно, словно мои опасения были естественны, но не слишком основательны.

– Не беспокойтесь об этом, княже. Зубов не стал бы отряжать к нам кого‑то нестабильного. Он всё понимает.

Воевода сказал это уверенно, почти буднично, словно говорил не о перевёртышах, а о надёжных стражниках у ворот. Его спокойствие невольно передавалось мне.

Я нехотя кивнул. Разумеется, бывший начальник жандармерии знает своё дело и не станет рисковать ни людьми, ни домом. Умом я это понимал. Но на душе всё равно разлилось неспокойное, вязкое чувство – словно кто‑то незримый легонько тронул меня за плечо, напомнив, что ночь длинная, а лес рядом.

Теперь я смотрел в темноту иначе. Я выискивал взглядом слабые огоньки хищных глаз, едва заметное движение среди деревьев, тени, которые могли принадлежать перевёртышам.

– Никто из них не войдёт на территорию ваших угодий, – с нажимом произнёс Морозов.

– Я всё равно ощущаю ответственность, – выдохнул я тяжело и потер переносицу. – Как старый князь мог так долго нести эту ношу?

Слова словно вырвались сами. Впервые за день я позволил себе почувствовать усталость. И ту самую тяжесть, которую до тех пор упорно не замечал.

– Он принял факт, что никто другой не сможет нести эту службу, – глухо проговорил Морозов, очевидно, вспоминая усопшего начальника. – Никто, кроме князя, не способен заключать договоры со старшим народом. Никто не сумеет принуждать их эти договоры соблюдать.

– А что случится, если кто‑то из них решится нарушить законы? – спросил я о том, что беспокоило меня, как заноза под кожей.

Морозов ответил не сразу. Он смотрел вперёд, в темноту, будто там скрывался сам смысл его слов. Когда он заговорил, голос стал ниже и тише:

– Сама земля не примет этого.

Воевода всё так же смотрел на дорогу, лицо было собранным, строгим.

– Никто не станет спорить с мирозданием, каким бы сильным ни был, – продолжил он. – Это только на людей судьба не сразу действует. Потому они и нарушают клятвы легко. Считают, что всё это пустяк, что можно переступить через закон и обойтись без последствий.

Он коротко вздохнул, словно завершил многолетнее наблюдение:

– Но даже для простых смертных возмездие приходит.

– И как это случается? – спросил я, чувствуя, как пересохло в горле. Я невольно подался вперёд, почти на самый край сиденья, чтобы не упустить ни слова.

Морозов слегка кивнул, будто ожидал этого вопроса.

– Знаете, как считают обыватели, – начал он медленно, подбирая слова. – «Сделаю гадость – и ничего мне за это не будет». И со стороны первое время действительно так и выглядит.

Он говорил без осуждения, просто констатировал то, что видел в людях всю жизнь.

– Да и сам человек может не понять, что он проклят, – продолжил он. – Не сразу, не в лоб. Никаких молний с небес, никаких голосов из бездны.

Он усмехнулся уголками губ, так, будто знал тех, кто ждал именно такого спектакля.

– Вот только раньше у него всё в руках спорилось, а теперь… – он сделал короткую паузу, чтобы следующие слова стали весомее. – Постепенно всё начинает идти наперекосяк. Не провалы, не катастрофы, а просто мелочи.

Он принялся перечислять:

– То шнурок вдруг порвётся, хотя был новый. То дверной замок заклинит, и мастер скажет, что «так получилось». То пуговица оторвётся – самая крепкая, та, что держалась годами.

Я слушал внимательно, понимая, что получаю новый урок.

– И никто не подумает, что это расплата, – тихо завершил Морозов. – Но именно так она и начинается. С мелочей, которые человек обычно списывает на случайность. Расплата не приходит сразу. Но никого не минует.

– А что потом? – тихо уточнил я, уже заранее чувствуя, что ответ мне не понравится.

Морозов негромко вздохнул, будто поднимая из глубины память о том, что видел не раз.

– Постепенно человек начинает терять то, что для него дороже всего, – сказал он без тени назидания, просто констатируя. – Друзья перестают быть понятными. Слова, которые раньше грели, теперь будто режут слух. Родные вдруг начинают раздражать. И не поступками, а самим фактом присутствия.

За спокойствием воеводы угадывалась тяжесть наблюдений, которые не каждый способен вынести.

– Близкие кажутся чужими, – продолжил Владимир. – То, что раньше радовало, начинает вызывать лишь усталость. Нет, не сразу – это было бы слишком легко заметить. Всё происходит медленно, по крупицам.

Он на мгновение задумался, словно перебирал примеры.

– Вот ещё вчера человек рвался на рыбалку, – сказал он. – А сегодня удочка в руках кажется просто бесполезной палкой. Вроде бы та же самая, но радости больше нет.

Я нахмурился, пытаясь уложить всё это в голове.

– И это всё? – не унимался я, хотя внутренний голос уже подсказывал, что нет, далеко не всё.

Морозов взглянул на меня долгим, усталым взглядом, в котором ответа больше, чем в любых словах.

– Всё, что радовало, станет пыткой, – произнёс Морозов всё тем же ровным, почти будничным тоном. Но в голосе его было что‑то такое, от чего воздух в салоне будто сделался гуще. – А вот другое…

Он перевёл на меня взгляд через зеркало заднего вида. Тот был тяжёлый, вдумчивый. Стало ясно: сейчас прозвучит то, что лучше знать, но неприятно слышать.

– Другое, – повторил он, – то самое, что раньше казалось человеку немыслимым, запретным, даже постыдным… вот оно начнёт его привлекать, манить, словно кто‑то тихо толкает в спину.

Мужчина чуть повёл рукой, будто отмахиваясь от незримой тени.

– Человек мог прожить всю жизнь, даже не взглянув в сторону хмельного. А потом внезапно начинает прикладываться к бутылке. Сначала понемногу – чтобы приглушить тревогу. Затем всё чаще – чтобы хотя бы ненадолго вернуть вкус радости. И вот уже меняет её на всё, что было дорого: на семью, на дело, на друзей. Потому что старые радости исчезли, а новые – тянут, как зыбучий песок.

Мне стало неприятно, словно кто‑то холодной рукой сжал рёбра.

– Так что, выходит, все, кто пьёт горькую, – платят за нарушение клятв? – спросил я, пытаясь удержать голос ровным.

Морозов коротко хмыкнул, даже не оборачиваясь:

– Нет, конечно. Жизнь куда запутаннее. Каждый случай уникален.

Он чуть замедлил речь, будто перебирал в памяти тех, кого видел на грани.

– Один человек отворачивается от любящей супруги, – сказал он негромко, – той самой, в которой раньше души не чаял. Смотрит на неё – и видит не тепло, а раздражение. Не поддержку, а помеху. Какая‑то девица начинает улыбаться чужому мужчине. И тянет его из семьи, обещая запретное счастье. И оправдывает себя, мол, «Он сам так захотел. И что с того, что я оказалась на пути. Это не моя ответственность». И даже верит в это. Точнее хочет.

Он качнул головой, словно вспоминая что‑то очень конкретное.

– Другой перестаёт умиляться собственным детям. Вчера ещё гордился ими, хвастался, строил планы… а сегодня смотрит и думает лишь о том, как бы они замолчали. Ненависть – штука тихая. Она не приходит с криком, она просачивается в душу и остается там болотной водой.