Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 235

Я протянул секретарю блокнот и тетрадь:

– Здесь заметки с сегодняшнего приема. Те, что показались мне важными. Особенно обратите внимание на те, что в тетради. Нужно распределить их по ведомствам и поставить на особый контроль.

Девушка кивнула:

– Буду в вашем кабинете, – ответила она и вышла из гостиной. Я же взглянул на стоявшую у окна Марину и предложил:

– Может быть, присядешь? А то в ногах правды нет.

Сестра кивнула, подошла к столу и села в кресло. Сцепила пальцы на коленях. Минуту смотрела на них. Потом подняла голову.

– У папы неприятности, – произнесла она наконец.

Эти слова упали тяжелыми камнями. Я вздрогнул. А волосы на затылке приподнялись:

– Что случилось? – уточнил я.

Девушка нервно пожала плечами:

– Он не говорит. Просто позвал меня сегодня утром. Приказал собрать самое необходимое и ехать в Северск.

– Выходит, теперь ты в ссылке? – поинтересовался я.

Марина медленно выдохнула, будто сбрасывала с плеч тяжесть.

– Я соскучилась, – наконец призналась она. – Поэтому и согласилась. Сама.

В груди что‑то потеплело. Я хотел было ответить, но за дверью послышался тихий скрип. Затем прозвучали осторожные шаги Никифора. А через секунду домовой появился на пороге гостиной, держал в руках сложенное полотенце.

– Комната готова, – склонив голову, вежливо сообщил он. – Марина Арсентьевна может подниматься и располагаться, как только пожелает.

От такого поведения Никифора я аж рот приоткрыл. И в голове появилась было мысль, что домовой явно напакостничал, заселяя Марину.

– Спасибо, – улыбнулась она, и в её голосе прозвучала знакомая довольная нотка.

Никифор чуть склонил голову и уже собирался уходить, но задержался. Обернулся и уточнил:

– Когда подавать ужин?

Я взглянул на сестру, и та устало произнесла:

– Не отказалась бы поесть прямо сейчас.

Никифор удовлетворённо хмыкнул. Склонил голову и лукаво уточнил:

– Ужин подать на террасу?

Марина кивнула, но взгляд её по‑прежнему оставался каким‑то настороженным, словно она пыталась привыкнуть к дому, в котором чувствовалось больше жизни, чем в некоторых салонах столицы.

– Если это будет уместно, – произнесла она с неожиданной робостью.

– Вот и чудненько, – довольно заключил домовой. – У нас воздух свежий, на таком и аппетит быстро просыпается.

С этими словами Никифор скрылся в коридоре. А через несколько секунд я услышал, как на кухне загремела посуда. Марина снова посмотрела на меня. В её взгляде читалось многое: растерянность, ожидание, недосказанность… и что‑то еще, чего я не понимал.

Никифор показался в гостиной спустя несколько минут:

– Ужин готов, – торжественно сообщил он. – Прошу за мной.

Домовой направился к коридору. Мы встали с кресел и последовали на кухню. Затем вышли на террасу заднего двора, где на столе стояли тарелки с кроликом с грибами, томленый картофель, корзинка свежего хлеба. В центре стола возвышался небольшой глиняный чайник, от которого тянулся тягучий аромат.

– Прошу к столу, – произнёс домовой, и в голосе его прозвучала такая неподдельная гордость, что я едва удержался, чтобы не улыбнуться. – Вере я подам ужин в кабинет. Вам, наверняка, надо многое обсудить…

Марина вдохнула аромат и прикрыла глаза.

– Пахнет вкусно… – пробормотала она.

Мы сели в кресла, накинув на плечи принесенные Никифором пледы. На мгновение воцарилась та редкая, драгоценная тишина, что приходит только тогда, когда люди искренне рады друг другу и позволяют себе быть собой.

Марина взяла ложку, осторожно попробовала блюдо и закатила от удовольствия глаза:

– Просто… великолепно, – пробормотала она.

– Никифор умеет готовить, – произнес я. – Всегда выходит просто идеально.

– Скажете тоже, – отмахнулся явно смущенный моими словами домовой и направился в дом, бормоча, – Обычная еда…

Сестра улыбнулась и опустила взгляд на тарелку. Плед чуть съехал с её плеч, и я поднялся, чтобы аккуратно вернуть его на место. Она чуть вздрогнула, словно от холода, и кивнула, благодаря за заботу.

Вечер растекался вокруг нас мягким серым светом. На сад опускалась тишина: где‑то в кустах потрескивали ветки, перекликались птицы, в траве шуршал ночной ветер. Висевшая над столом лампа едва заметно раскачивалась, оставляя под собой овальный золотой остров света.

Минут пять мы ели молча. Но Марина первой нарушила тишину.

Она отложила приборы, чуть наклонилась вперёд, сцепила пальцы.

– Скажи честно, братец, – начала она. – Я приехала вовремя?

Я оторвался от чашки с травяным чаем и удивленно уточнил:

– О чем ты? Я всегда рад тебя видеть.

Она долго молчала. Наблюдала за узором на скатерти, будто пытаясь найти там ответ.

– Просто… – наконец сказала она, – я не хотела бы, чтобы мой приезд стал для тебя обузой. Или… дополнительной проблемой.

– Ты – не проблема, – с улыбкой заверил ее я. – Я тоже… соскучился.

– Не ожидала, что здесь… так,‑ пробормотала Марина.

– Как? – спросил я мягко.

Она оглядела всё вокруг: кованую перильную решётку, освещённый стол, прячущийся в сумерках сад, кухонные окна, где мелькала тень Никифора.

– Уютно здесь, – сказала она. – По‑настоящему. Тихо, спокойно.

Я с трудом сдержался от усмешки:

– Иногда покой нам только снится.

– Ну это тебе, ты князь, за все княжество в ответе, – хитро произнесла девушка. – А я отдыхать приехала.

«Только ли для этого»? – хотел было уточнить я, но промолчал. Просто накрыл её лежавшую на скатерти ладонь. Сад вокруг нас окончательно затих. На деревья легла мягкая темень, где‑то в траве зашуршал ёж, лампа над столом светила теплым жёлтым кругом. Уютным, домашним. Марина отставила опустевшую тарелку и придвинула к себе чашку. Вечер на террасе стал тихим. Пахло чабрецом, влажной землёй, свежей травой и цветами.

– Я, пожалуй, пойду отдыхать. День был… чудной, – произнесла девушка, когда чайник опустел.

– Иди, – мягко сказал я. – Тебе нужно поспать. Дорога была долгой.

Она поднялась, поправила плед и зашагала к двери к дому. Уже у порога обернулась:

– Спасибо, Коль. Правда.

– Это тебе спасибо, что приехала, – ответил я.

Марина задержалась на секунду, будто хотела что‑то добавить, но передумала. Тихо открыла дверь и скрылась в доме, оставив меня одного.

Когда я, наконец, поднялся со стула, прохладный ветер коснулся лица, и по коже пробежал лёгкий морозец. Я медленно выдохнул и направился в дом, все еще не до конца веря, что Марина и впрямь здесь.

Приемный день измотал меня так, что сил моих хватило только для того, чтобы раздеться и доползти до кровати. И едва моя голова коснулась подушки, я мгновенно погрузился в черную пустоту без сновидений.

Проснулся я до того, как прозвонил будильник. Открыл глаза и некоторое время лежал, осматривая погруженную в полумрак комнату. Где‑то за окном уже просыпались птицы, их голоса тонко звенели в тишине.

Я сел на кровати, протёр ладонями лицо и несколько секунд просто посидел, позволяя телу окончательно проснуться. В голове было удивительно пусто, будто все мысли выветрило ночным сквозняком. Затем я с неохотой поднялся и направился в ванную, где быстро привел себя в порядок. После холодной воды стало легче, а плечи перестали ныть. Я оделся, пригладил волосы и вышел в коридор.

Дом встретил меня привычным утренним спокойствием. Мягкий свет из окон ложился на перила, тени казались тонкими и ровными. На кухне что‑то звякнуло, и я сразу понял, что Никифор уже на ногах.

Я спустился по лестнице, и запах свежего хлеба и жареных яиц сразу же ударил в нос. И я уже собирался было направиться на кухню, но меня остановил знакомый голос:

– Доброе утро, Николай Арсентьевич.

Я обернулся. Вера стояла в проеме рабочего крыла. Видимо, она вышла из моего кабинета. Заметив, что я обратил на нее внимание, девушка произнесла: