Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 205

– Нам нужен мышелов.

Он сказал это торжественно, почти с облегчением, словно произнёс имя героя, который спасёт наш дом от катастрофы.

Морозов тихо кашлянул, прикрывая рот ладонью, но я видел, как у него дёрнулись плечи.

Мурзик, сидевший на подоконнике, изумлённо повернул голову в сторону своего покровителя. Его глаза округлились, хвост едва заметно дёрнулся, а потом он, кажется, тихо икнул – от возмущения или страха, понять было трудно.

– Кот, верно? – уточнил я, собираясь внести ясность в эту странную затею.

– Не совсем, – протянул Никифор, поёрзал на своём месте и тяжело вздохнул, словно ему приходится объяснять очевидное недалекому человеку. – Точнее, совсем не кот. Не то, чтобы я котов не уважал. Уважаю, конечно. Любой домовой котов страсть как любит.

Он говорил с подчеркнутой серьёзностью, будто речь шла не о мышах, а о выборе союзников на дипломатическом приёме.

Мурзик, услышав упоминание «хищника», насторожился. Ушки прижались, хвост заметно подрагивал. Похоже, он быстро сообразил, что обсуждают появление кого‑то, кто вполне способен покуситься на его неприкосновенность.

Не теряя времени, бельчонок ловко спрыгнул с подоконника, мягко приземлился на пол и, почти бесшумно, как опытный разведчик, забрался по ножке стула наверх. Через мгновение он уже устроился у Никифора на плече.

Домовой машинально подался в сторону, но не прогнал зверька. Мурзик, будто желая показать, что ничуть не обеспокоен, деловито принялся умываться. Лапками он тщательно пригладил шерсть за ушами, потом с особым старанием расчесал свой роскошный хвост, отчего тот стал похож на распушённое облако.

– Глядите, – буркнул Никифор, покосившись на него боком, – и не скажешь, что зверь домашний. Хитёр, как три ведьмы вместе. Чует, что речь о нём идёт и сразу прилащивается.

Я сдержал улыбку. Сцена была настолько обыденной для этого дома, что даже удивляться казалось лишним.

– Кот может сожрать нашего Мурзика, – понижая голос заговорщическим тоном сообщил Никифор, будто открыл нам древнюю, страшную тайну, известную лишь избранным. – Потому нам надо решить проблему с мышами… но без кота.

Он обвёл нас глазами, выжидая реакцию. Вид у него был предельно серьёзный, как у полководца, обсуждающего план наступления.

– И… – начал было я, но не успел.

– Задача поставлена, – громко перебил воевода, с таким выражением, будто его назначили ответственным за спасение всего княжеского хозяйства. – А значит, мы её решим.

Я торопливо закивал, поддерживая тон и стараясь не встречаться глазами с Никифором. Любое неосторожное слово сейчас и нас ожидал бы новый, долгий, обстоятельный монолог ни о чем.

Домовой, кажется, остался доволен нашей поспешной покорностью. Его лицо просияло. Он кивнул, поправил на груди жилетку и, с чувством исполненного долга, погладил Мурзика по голове.

Бельчонок, однако, выглядел не столь уверенным. Он сидел на плече Никифора, поджимая лапки и бросая на меня и Морозова короткие, подозрительные взгляды. Казалось, он никак не мог решить, стоит ли верить, что новый союз против мышей не обернётся личной угрозой для него самого.

– Вот и ладно, – подвёл итог Никифор. – Всё у нас теперь по уму. Без котов. С миром и порядком.

Мурзик что‑то коротко пропищал, словно напоминая своему покровителю, что разговор ещё не окончен.

– Не сомневайся, – негромко ответил Никифор, кивая ему с терпеливым выражением, каким родители обычно одаривают непослушных детей. – Я всё правильно донёс. Они, поверь, не глупые. И всё поняли.

Он сделал паузу, прищурился и добавил уже вполголоса, явно не для наших ушей:

– А если не поняли… – тут он взялся собирать со стола посуду, аккуратно складывая чашки одна в другую, и, направляясь в сторону кухни, пробурчал, – … им же хуже будет.

Когда шаги его стихли в коридоре, в комнате повисла короткая, теплая тишина, прерываемая только лёгким звоном фарфора, где‑то за стеной.

– Не умеет наш Никифор просить, – наконец сказал Морозов, глядя в окно, за которым солнце уже добралось до верхушек яблонь. – Тяжело ему это даётся.

Он повернулся ко мне, усмехнувшись чуть грустно:

– Домовые народ на редкость независимый. Им сложно признаться в слабостях, даже если никто их за это не осудит.

Я откинулся на спинку кресла и тихо ответил:

– Ну, так это же не слабость – просить о помощи, когда дело серьёзное.

– Возможно, – кивнул воевода. – Но для него это почти то же самое, что для воина признать поражение.

Он сделал глоток остывшего чая, поставил чашку и добавил, глядя куда‑то в сторону двери, через которую недавно ушёл Никифор:

– Однако ему всё равно тяжело говорить, что он с чем‑то в доме не сладил. Такой уж у них характер. Они не терпят, когда в их владениях порядок нарушает кто‑то другой. Даже если это мыши.

Я кивнул. И почему‑то подумал, что, наверное, именно из таких упрямцев и держится этот дом – на тех, кто не умеет сдаваться, даже если весь мир идёт наперекосяк.

– И как мы поможем? – уточнил я, осторожно, потому что уже чувствовал подвох в голосе воеводы.

– Ещё не решил, – признался Морозов, задумчиво крутя в пальцах ложку. – Но размышлял о том, чтобы на какое‑то время посадить Мурзика в клетку…

Он не успел договорить. Мы оба одновременно повернули головы к стулу, на котором минуту назад был Никифор.

На сиденье, притаившись, расположился Мурзик. Лапки прижаты к груди, ушки насторожены, а глаза были круглыми, огромными, полными ужаса и возмущения.

– Но мы так не поступим, – торопливо добавил Морозов, подняв руки ладонями вверх, будто хотел показать, что не держит при себе ни клетки, ни злого умысла.

– Конечно, не будем, – поспешно поддакнул я, кивая с самым искренним видом, какой только смог изобразить.

Бельчонок ещё секунду вглядывался в нас, будто решая, стоит ли верить. Потом коротко пискнул и сорвался с места.

Он метнулся вниз со стула, так ловко, что даже не издал ни звука при приземлении, и стремглав понёсся к двери. Только мелькнул рыжий хвост, потом уже из коридора донёсся глухой топот крошечных лапок, направляющихся в сторону кухни.

В кармане пиджака зажужжал телефон. Я вынул аппарат. И, признаться, этот утренний звонок заставил меня удивленно нахмуриться.

– Интересно, что ему надо, – пробормотал я, принимая вызов. – У аппарата.

– Доброе утро, Николай Арсентьевич, – послышался знакомый, немного сиплый голос Молчанова. – Не хотел тревожить вас с утра, но сегодня в Северск прибыл какой‑то странный тип. Знаете, такой, которые похож на проверяющего. Пока ведёт себя тихо: заселился в гостиницу, слоняется по городу, изображает туриста. Таскается по рынку, покупает пучки трав и вяленую рыбу. Но, как по мне, он не просто гуляет. И на ваш немой вопрос мой ответ вслух: у Фонда свои источники получения информации.

Последнюю фразу собеседник произнес с явной гордостью.

– Понял вас, благодарю, – сказал я, понизив голос. – Держите его в поле зрения.

– Разумеется, мастер‑князь, – ответил Молчанов и завершил вызов.

Я положил телефон на стол, взглянул на Морозова.

– Важные утренние дела? – уточнил воевода.

– Нет, – ответил я. – Просто…

Но что «просто» я объяснить не успел. Потому что лежавший на столе аппарат снова зазвонил. И в этот раз на экране высветился номер начальника жандармерии.

– У аппарата, – произнёс я.

– Николай Арсентьевич, доброе утро, – бодро и без предисловий начал Зубов. – Только что мне на стол легли весьма интересные сведения, и я подумал, что вы должны быть в курсе: в город приехал проверяющий. Из какого‑то столичного ведомства.

– Любопытно, – сказал я. – А откуда у вас эта информация, если даже мастер Костомаров её не подтвердил?

– У меня свои способы получения важных сведений, – таинственно ответил бывший начальник жандармерии. – Северск это очень маленький город. Здесь ничего не скроешь. Уж от меня точно.

– Спасибо, за бдительность, мастер Зубов.