Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 17

Воевода наконец обернулся ко мне. Глаза его показались черными.

Он медленно склонил голову… и не просто кивнул из вежливости, а действительно поклонился. Глубоко, до самого пояса. Жест не был наигранным.

— Благодарим тебя, княже, — сказал он, всё ещё склонившись. — За то, что откликнулся. За то, что принял правление нашими землями. Благодарим, что не отказал и не отвернулся. Благодарим, что остался и поддержал нас.

Я вдохнул, собираясь возразить, что являюсь лишь регентом. Но не успел.

Потому что в ту же секунду вся дружина, стоявшая у подножия террасы, как один человек, выкрикнула:

— Благодарим!

Голос был сильный, хрипловатый, не строевой и парадный, и оттого ещё более живой.

И в этот момент будто ветер подхватил слово и понес его дальше, разнося его эхом над лесом, утаскивая к реке, к болотам, к тем местам, о которых я пока только слышал и заметил в видении. Где-то вдали, на верхушках деревьев, взметнулись птицы. Тень от их крыльев скользнула по небу, а в следующий миг всё снова затихло.

Я стоял, не двигаясь. Морозов бросил на меня непроницаемый взгляд. Затем повернулся к дружине и заговорил:

— Мы больше не сироты после смерти старого князя, — сказал он. — Теперь у нас есть новый владыка. И пришло время принести ему клятву.

Он сделал короткую паузу, оглядев строй.

— Если кто из вас не желает оставаться в Северске — скажите об этом сейчас. Мы не станем держать зла. Проводим как дорогого гостя. Из казны выплатим отступные, как и положено. Каждый волен выбирать свою дорогу. Вы честно отслужили свой срок.

Все остались на своих местах. Кто-то лишь чуть выпрямился, кто-то сжал руки крепче на поясе. Но ни одного слова, ни малейшего намёка на сомнение.

И в этот момент я ощутил, как тревога, прочно осевшая в груди с самой дороги к поместью, впервые немного отступила. Не ушла совсем, а просто стала тише. В этих людях было что-то надежное, как гвоздь в старой доске. Они могли не улыбаться, не выражать чувств, но всё же… остались.

А если никто не бежит — значит, тут не всё так плохо. Быть может, и правда, ближайшие полгода не станут такими гнетущими, как мне казалось вначале.

Сейчас, в ночной тишине, всё вокруг отчего-то казалось мрачноватым. Тени лежали густо, свет фонарей едва пробивался сквозь темноту, а лес у границы двора казался непроницаемым. Но я поймал себя на мысли: завтра, может быть, всё будет иначе. При дневном свете это место может оказаться не таким уж угрюмым. Может, даже уютным.

Я представил, как высплюсь наконец на мягкой перине. И проснусь с утренним солнцем. Как поем нормальной еды, со свежим хлебом, который только вынули из печи, с чаем из лесных трав. Может, даже найду что-то интересное для себя. Или увижу ту самую нечисть, о которой писал старый князь в своей тетрадке.

А может, и вовсе стоит воспринимать всё это путешествие, как своего рода каникулы от привычной жизни. Отдохну от столичной столицы и вечной настороженности. Здесь, среди лесов можно хотя бы попробовать перестроиться. А потом вернусь в столицу другим человеком.

От этой мысли вдруг стало легче. Где-то даже радостно. Я представил, как прикачу в Петербург и расскажу сестре о том, что видел. Она, конечно, не поверит. Посмеётся, скажет, что я всё это придумал. Но будет слушать внимательно. Потому что сказки она всегда любила.

Пока я думал, Морозов вышел вперёд и начал произносить клятву для тех, кто стоял перед ним. И для меня. Того, кто теперь должен был её принять.

— Клянемся держать строй. Не предавать, не лгать и не отворачиваться. Не укрывать измену, не покрывать ложь, — произнёс Морозов. В каждом слове чувствовалась основательность — будто он произносил не текст, а часть древнего, вписанного в саму землю ритуала.

— Клянемся, — в один голос ответили бойцы.

— Клянемся помнить, чья кровь на нас, и чья над нами, — продолжил Морозов. — Слушать зов, если князь позовёт. И идти, куда прикажет. Будь то дремучий лес или река бездонная или нора зверя или скала неприступная. И сражаться с князем — бок о бок, вместе и до конца.

— Клянемся, — снова повторили дружинники.

В этот раз голос их звучал глубже, словно клятва ложилась не на язык, а куда-то под кожу.

— Пусть земля отвергнет нас, если солжём. Пусть лес откажет в пути, если предадим. Пусть наши имена сотрутся с камня, если нарушим слово, — закончил Морозов, и снова строй дружины вторил ему тем же ритмом, тем же тоном, будто говорил один голос на всех.

Когда всё стихло, наступила неожиданная тишина. Глухая, почти звенящая. И в этой тишине на мгновение показалось, что воздух вокруг дрогнул. Словно мир принял то, что прозвучало.

Я стоял молча, не зная, что чувствую. Но внутри стало тише. Как будто теперь кто-то, а не я взял на себя ответственность. И сделал это уверенно.

Подумалось, что обряд в доме был только началом. И сейчас происходило что-то не менее важное.

Бойцы подняли головы и посмотрели на меня, как на того, кого признали. Как на того, кто теперь должен что-то сказать.

Их было тринадцать. Семь парней и шесть девушек. Кто-то с тенью усталости в глазах, кто-то совсем юный, с ясным взглядом. А я стоял перед ними, пытаясь понять, что должен делать. Что вообще говорят в такие моменты? Как себя вести? Куда деть руки?

Ситуацию спас Морозов. Он подошёл ко мне сбоку и почти шёпотом произнёс:

— Вы должны сделать шаг вперёд и сказать: «Принимаю вашу клятву. Не предам, не отступлюсь, не забуду». Главное — говорите уверенно. Этого хватит.

Я коротко кивнул. Бросать взгляд по сторонам не стал — просто собрался с духом и сделал шаг вперёд. Вроде бы всего один, но он дался нелегко. Ноги стали тяжелее, мышцы подрагивали, как будто я не регент, а переодетый студент, случайно оказавшийся не на том балу. Неудобно было за это волнение, но я шагнул.

— Принимаю вашу клятву. Не предам, не отступлюсь, не забуду,., — голос мой прозвучал глухо, словно говорил кто-то другой.

Когда слова стихли, повисла странная тишина. Даже деревья, до того тихо шелестевшие в темноте, вдруг замерли. Воздух стал плотным, словно ждал, что вот сейчас произойдёт что-то важное.

А потом налетел ветер. Он взъерошил мне волосы, тронул воротник, пошевелил ткань пиджака на плечах. С лужайки поднялась лёгкая дымка, которую тут же унесло в сторону. Казалось, сам лес сделал вдох.

Вдург я ощутил, будто между мной и этими людьми — теми, кто стоял сейчас внизу, ровно, плечо к плечу, возникла какая-то незримая, необъяснимая связь. Что теперь мы вместе и до конца.

Морозов кивнул. Его лицо оставалось строгим. Но в глазах мелькнуло что-то другое. Тихое, сдержанное одобрение, знак, что я сделал всё, как нужно.

Я наконец расслабился, решив, что все закончилось. В тот самый момент передо мной мелькнула какая-то тень. Что-то лёгкое и пушистое с глухим шлепком свалилось прямо на пол террасы. Я отпрянул, не успев понять, что это было, но не ощутив опасности.

На досках распласталась та самая белка с крыльями, которую я уже видел раньше за окном. Она несколько мгновений полежала на спине, раскинувшись в позе звезды. А затем словно опомнилась, быстро вскочила на лапы, встопорщила шерсть, выгнулась дугой, застрекотала — возмущённо и громко, как будто кто-то посягнул на её достоинство. Но довольно быстро поняла, что никто её трогать не собирается, и стихла. Только хвост у неё ещё какое-то время подрагивал, словно от обиды.

— Кто-нибудь, уберите Мурзика, — недовольно пробурчал Морозов, не оборачиваясь. — И проследите, чтобы он снова не пробрался на кухню и не налакался вчерашнего чая.

Кто-то из бойцов хмыкнул, двинулся вперёд, а Морозов повернулся ко мне и развёл руками, словно извиняясь за произошедшее.

— Для этой мелочи вчерашний чай — как хмельное, — объяснил он уже спокойнее. — Стоит ему добраться до остатков в чашке — и всё. Начинает носиться по дому, летать куда не просят, под ноги падать и провоцировать на драку. Забывает, что он не медведь, а обычная белка. Ну, почти обычная.