Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 159

Вера тем временем подписала бумаги и передала их почтальону. Тот завороженно глядел на девушку, рассеянно кивал и не сразу понял, что пора отдавать корреспонденцию. Он бы так и продолжал бы глупо улыбаться Соколовой. Но их гостиной выскочил растрепанный Никифор. Он перехватил груз и потащил его в дом, причитая что‑то о ленивых работниках почты империи. Парень отчаянно покраснел, торопливо попрощался, сел в фургон и укатил прочь. Мы же вышли из авто и направились к особняку.

– Добрый вечер, – поприветствовал я Веру, поднимаясь по ступенькам крыльца.

Боковым зрением я заметил, что Морозов свернул в сторону дома, в котором жила дружина. Откуда‑то из кустов сада выскочил Аргумент, который радостно бросился к воеводе. Тот на ходу потрепал пса по холке, и довольный пес потрусил следом за Морозовым.

– Добрый, – ответила секретарь. – А ваш воевода не плохой человек.

– С чего вы взяли? – удивленно уточнил я и быстро добавил. – Вернее, человек он неплохой. Но вы с чего сделали такой вывод?

Она кивнула в сторону дорожки, по которой шли мужчина и пес, растворяясь с вечерних сумерках:

– Такая собака чует плохих людей. Раз пес его признал, то он хороший.

– Где‑то в глубине души, – согласился я и перевел тему разговора. – Курьер доставил заявки на конкурс?

Вера кивнула:

– Да.

– Тогда идемте.

Я открыл дверь, пропуская девушку в гостиную, и последовал за ней.

Стопка писем уже лежала на столе у камина. А Никифор не было видно. Похоже, галантный домовой помог девушке и направился по своим делам.

– Мог бы отнести в кабинет, – пробормотал я.

В ответ из одного темного угла послышалось насмешливое фырканье. Я вздохнул, взял пачку писем и направился к своему кабинету.

Глава 15

Вечерние откровения

Я вошёл в кабинет, нащупал на стене выключатель. Под потолком загорелась лампа, разлив по комнате мягкий золотистый свет, который сразу прогнал из углов густые сумерки. Тени дрогнули, словно застигнутые врасплох, и поспешили спрятаться, обнажив тяжёлые шторы и шкафы с полками.

Я подошёл к столу, положил на него стопку писем и тяжело опустился в кресло. Провёл ладонями по прохладному дереву подлокотников, будто проверяя, выдержат ли они ещё один вечер моих размышлений.

Несколько минут сидел молча, откинувшись на спинку и глядя на ворох корреспонденции. Листы смотрели на меня в ответ, словно не веря, что я справлюсь с таким объемом документов.

Я тяжело вздохнул и пробормотал:

– И это только первый день приёма заявок…

Невольно подумал, что мой предшественник наверняка сидел в этом же кресле, под тем же светом лампы, и здесь же принимал важные для края решения. Всё то, что становилось частью истории Северска, начиналось, скорее всего, именно за этим столом. А теперь настала моя очередь.

Чтобы не позволить себе утонуть в размышлениях о тленности бытия и вечности ответственности, я вынул из подставки нож для бумаг. Его лезвие из оникса блеснуло в свете лампы, и я взял первое письмо. Разрезал край конверта. Извлёк аккуратную стопку бумаг и разложил их на столе.

Затем открыл верхний ящик и вынул записную книжку в кожаной обложке. Она удивительно напоминала те, в которых старый князь оставлял свои заметки. На первой странице угадывалась надпись, выведенная чёткой рукой. Вероятно дата. Поверх неё жирно, с нажимом, всё было перечёркнуто от руки.

Я задержал взгляд на этом чёрном штрихе, потом взял ручку и ниже аккуратно вывел сегодняшнее число и месяц. Сделал глубокий вдох, перевёл взгляд на бумаги и принялся разбирать первую заявку, отмечая в записной книжке ключевые моменты. Документы складывались в ряды, а мысли приходили в порядок. И пусть мир вокруг по‑прежнему шевелился тревогами, на этих страницах всё должно было быть чётко. На какое‑то мгновение мне подумалось, что со стороны я выгляжу как отец. Я даже вздрогнул и едва не осенил себя священным знаком.

В дверь негромко постучали.

– Войдите, – ответил я, не отрываясь от бумаг.

– Николай Арсентьевич.

Голос Веры Романовны заставил меня поднять взгляд. Она стояла в дверном проёме, как светлый акцент на фоне тяжёлых штор и шкафов – с подносом в руках, с этим лёгким паром над чашками и газетой, прижатой к боку. И в её облике было что‑то странное: одновременно очень домашнее, будто она всегда здесь жила и знала, где лежит каждая вещь, и в то же время – чужое, непривычное.

Я поймал себя на том, что мне нравится смотреть на неё. Эта естественность в каждом движении, спокойствие во взгляде и лёгкая улыбка. И от этого внезапного ощущения стало даже чуть неловко: слишком просто и правильно она вписывалась в картину, где стоило видеть лишь холодные бумаги и суровые лица.

– Вам стоит взглянуть, – произнесла секретарь спокойно, но в голосе прозвучала лёгкая загадочность.

Она подошла к столу и положила газету прямо передо мной.

Я отложил ручку, взял прессу, развернул. Глаза сразу зацепились за первую полосу. И я с трудом сдержался от довольной усмешки. Губы так и норовили выдать настроение.

«Роман Иванович Курносов добровольно покинул пост главы Рыбнадзора. Исполняющим обязанности назначен его заместитель, Андрей Михайлович Лаптев».

Ну что же, новости, как чай: лучше подаются горячими.

Под заголовком красовалась фотография самого Романа, который стоял на пороге здания Рыбнадзора. Снимок, похоже, был сделан несколько лет назад, когда Курносов еще не обзавелся слишком округлым животом и запасным подбородком.

Я открыл нужную страницу, быстро пробежался взглядом по строчкам.

Вкратце выходило, что Курносов, который возглавлял ведомство долгие годы, решил подать в отставку по собственному желанию. В официальном обращении к Совету Северска, Роман Иванович поблагодарил правление княжества за доверие, но теперь намерен посвятить себя «благотворительным и образовательным инициативам». Исполняющим обязанности главы Рыбнадзора же, Курносов оставил Андрея Михайловича Лаптева, который в ближайшие дни представит Совету первые распоряжения на новой должности.

Выходит, Роман Иванович все же внял гласу разума. Хотя кто знает, что помогло ему принять правильное решение. Может быть, Зубов и жандармы, дежурящие у крыльца. Или внезапно появившийся Фонд. Впрочем, это было неважно. Главное, что Курносов сделал все, как мы договаривались.

Я аккуратно сложил газету на край стола, словно она была не новостью, а свидетельством свершившегося факта, и произнёс:

– Благодарю, Вера Романовна. Как вам удалось раздобыть вечерний выпуск?

– Почтовая служба доставила корреспонденцию, – спокойно ответила девушка. – Я увидела пачку газет в грузовичке и попросила дать мне один экземпляр. Обычно люди не отказывают, если к ним вежливо обратиться.

– Ваша правда, – усмехнулся я. – Однако Северск очень удивительное место. Здесь всякое может случиться.

– Мне ли не знать… – тихо вздохнула девушка, и глаза её на миг затуманились, словно в них отразилась память о чём‑то далёком. – Я здесь родилась. И какое‑то время жила. До тех пор, пока матушка не решилась уехать.

Я чуть наклонил голову, вспоминая давний разговор:

– Знаете, Вера Романовна, воевода Морозов как‑то обмолвился, что помнит вас ребёнком. Кажется, даже упоминал, что знал вашу семью.

Лицо девушки мигом изменилось. Тёплый блеск в красивых глазах погас, уголки губ дрогнули, будто она вот‑вот скажет что‑то резкое, но вовремя сдержалась.

– Владимир Васильевич… – тихо произнесла она и поспешно отвела взгляд в сторону. – Он знает почти всех, кто жил и живёт в Северске. По статусу ему положено.

– А всё же, – не удержался я, – если он вас запомнил, значит, это было что‑то особенное.

Она снова посмотрела на меня, но взгляд у неё был тяжёлый, настороженный.

– Не ищите во всём особенного, – ответила она с натянутой улыбкой. – Здесь всё проще, чем кажется, Николай Арсентьевич.