Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 148

Зубов прищурился, но кивнул и вышел. Я же перевел взгляд на Курносова:

– Я могу дать команду на проверку, мастер. По итогу которой вы, скорее всего, отправитесь в острог. Вслед за Параскевой.

– Помилуйте, князь… – просипел Роман.

– Такие дела находятся на моем личном контроле, и спрятаться в платной камере острога у вас не выйдет. Общие основания, помещение на десять человек, девять из которых будут отъявленными уголовниками и разбойным людом. И вы. Несколько недель допросов, выемка улик, сверка документов…

Курносов обмяк, осел в кресле. А затем резко вскочил, сделал шаг в мою сторону. Боковым зрением я заметил, как напрягся воевода, готовый в любое мгновение вмешаться. Но Курносов упал передо мной на колени и схватил мою ладонь:

– Пощадите… Я служил, как мог. Был болен. Я… исправлю всё, клянусь Всевышним.

Я вздохнул. Резким движением вырвал руку из влажных ладоней Курносова.

– Поверьте, я тоже не хочу решать все так… кардинально. В общей сырой камере острога вы, скорее всего, не протянете и недели. Вы ведь хворый, а там сквозняки и плохо кормят. А домашнюю еду у вас будут отбирать сокамерники.

Я замер, словно обдумывая сказанное. А затем резко покачал головой:

– Нет, я так не могу. Поэтому предлагаю вам выход из сложившейся ситуации. Наверняка вы перевели деньги не на те счета по ошибке, да, мастер Курносов?

Я взглянул на стоявшего передо мной на коленях хозяина особняка. Тот несколько секунд непонимающе смотрел на меня, а затем быстро закивал:

– Да, так и было… – он скинул туфли, которые упирались носами в пол и мешали оставаться в выбранной позе.

– А за ошибку нельзя судить так строго. И уж тем более обрекать на заточение в каменном мешке.

– Князь… – прошептал окончательно деморализованный хозяин дома

– Давайте так: вы продадите имущество, и переведете все деньги, включая и те, что сейчас у вас на счетах и запрятаны под матрасом в благотворительный фонд, который я вам укажу. Все, до последней копеечки. А затем, вы уйдете в отставку. Скажем, по состоянию здоровья. Назначите вместо себя преемника и навсегда покинете государеву службу. Например, уедете в это азиатское княжество…

– Империю, – поправил меня Курносов.

– Чтобы лечить там хандру, – продолжил я. – Как вам вариант?

Он кивнул. Судорожно, будто пытаясь сглотнуть воздух.

– Спасибо, мастер‑князь, – залепетал он. – Спасибо, благодетель…

Я резко встал. Подошёл к двери. Уже на пороге обернулся и добавил, словно бы только что вспомнил одну очень важную вещь:

– Ах, да. Еще кое‑что. Если вы попробуете сбежать, я объявлю в розыск. По подозрению в казнокрадстве. Заседание пройдёт заочно, без вашего присутствия, все имущество будет конфисковано в доход Империи. Если же вы попробуете продать активы, эти сделки будут признаны ничтожными. Вы так и так потеряете все. Только если решите меня обмануть – еще и опозорите семью, которая будет отвечать за ваши грехи.

Курносов сглотнул ком в горле. И судя по его удивленному лицу, я понял, что хозяин особняка рассматривал этот вариант.

– Я всё сделаю, мастер‑князь, – едва слышно произнес Курносов.

– Вот и отлично.

Мы с Морозовым вышли в коридор, где нас, опершись на стену, уже ждал Зубов.

– Что случилось, Николай Арсентьевич? – спросил он, едва за нами закрылась дверь.

– Да просто заглянули проведать хворого начальника рыбнадзора, – честно ответил я. – А он не захотел открывать двери. Нахамил, и сказал, что будет жаловаться в жандармерию. Мол начальник отделения его близкий друг. Пили вместе, обещали защиту.

Глаза Зубова сузились:

– Какое же вранье, – отрывисто со злостью произнес он. – Он однажды был в жандармерии и попросил воды. Как я понимаю, его тоже в острог за растрату?

Я с сожалением покачал головой:

– Нет, но присмотрите за ним. Чтобы жадность не обуяла нашего бывшего начальника рыбнадзора. И под влиянием жадности он не наделал глупостей, о которых потом будет жалеть. Он должен оставаться под негласным домашним арестом, пока не вернет то, что ему не принадлежит.

– Если попытается сбежать, то можете повесить его на ветке ближайшего дерева, – громко заявил воевода и криво усмехнулся.

Позади радался грохот. Мы обернулись, заметив Марфу Курносову, которая, видимо, услышала реплику Морозова.

Она не обратила внимания на разбитый фарфор под ногами и бросилась в комнату к супругу.

– Это вы хорошо придумали, – похвалил я Владимира.

– У супружницы Курносова есть приданное, – усмехнулся Зубов. – Так что они на него смогут прожить. Конечно, не так, как привыкли. Но… Я присмотрю, мастер‑князь, чтобы эти двое не укатили из Северска не прощаясь. Не извольте беспокоиться.

– Спасибо, – поблагодарил я и вышел в подворье.

Мы с Морозовым остановились у того самого куста, в который, спасаясь от судьбы и пламени, сбежали три сторожевых пса. Теперь они сидели там, прижав уши, как гимназисты после драки, и выглядели уже не так грозно, как при первом появлении. Один украдкой лизнул лапу, второй пытался спрятать морду за веткой, третий, чуть светлее остальных, глядел в сторону с философской обречённостью, как будто пытался осмыслить свою жизнь и выбор профессии.

– Породистые, – заметил я, присмотревшись к их габаритам и вялой, но всё ещё царственной осанке. – Не дешёвые. На таких у заводчиков очередь, как за хлебом в голодный год. Только вот… вид у них теперь такой, будто ужин был отменён третий день подряд.

– Не доедали, – усмехнулся Морозов, – видать, ели строго по бюджету хозяина. Он, вон, на шторы тратит, а мясо выдает…

Я кивнул.

– А ведь от голода такие могут стать опасными. Когда у собаки взгляд жадный, там уже не до преданности.

Я ещё раз окинул животных взглядом. Те по‑прежнему сидели молча, но выражение на морде у одного было такое, будто он мысленно уже писал жалобу в комитет по правам животных.

– Их надо взять на баланс княжества, – решил я. – Кормить по расписанию, прививки, уход. А то, чего доброго, съедят кого‑нибудь не того и придётся потом ещё и судиться.

Морозов скептически вскинул бровь:

– Приставим им повара?

– Пожалуй, стоит отдать их в жандармерию, – протянул я, оглядывая псов, которые всё ещё сидели у куста, изображая непричастность к жизни вообще. – У них нюх хороший. Если уж ловить преступников, то с выражением лица, как у вот этого.

Мы с Морозовым одновременно посмотрели на третьего – светлого, мрачного, с мордой философа‑отшельника, которому давно всё ясно и ничего не интересно. Он уставился куда‑то в точку между бытием и бессмысленностью, и, судя по всему, общаться с миром больше не планировал.

– Подойдёт, – кивнул Морозов. – Внушительный, как допрос. Только паспорт заново придётся на него оформить. Чтобы не забывали, кому служит.

– И имя сменить. Из Армагедона… в Аргумент, – предложил я. – Чтобы в случае чего был весомым.

В этот момент, словно из воздуха, к нам подошёл Зубов. Тихо, без шагов, без предупреждений. Просто возник рядом, как будто его призвали. Он сложил руки на груди, окинул псов оценивающим взглядом и без всяких предисловий произнёс:

– Этого не возьму.

Он указал на светлого, что сидел чуть впереди остальных, будто случайно.

– Почему? – удивился я, чувствуя, что пропустил что‑то важное.

– Он у двух других за главного, – ровно сказал Зубов. – Будет каждый раз пытаться взять верх.

– Беспокоитесь, что он вас покусает? – предположил я, с улыбкой, в надежде на шутку.

– Я его убью, – спокойно ответил Зубов, даже не моргнув.

Голос его был сух, бесстрастен, но в нём не было ни угрозы, ни бахвальства. Просто утверждение. Констатация факта. Как будто речь шла не о псе, а о скрипящей двери: мешает – починим, не починится – снимем.

– Мой внутренний зверь не станет терпеть конкуренции, – добавил он. – А пёс хороший. Жалко ведь. Пропадёт ни за что.

Мы помолчали. Светлый пёс посмотрел на нас и, кажется, всё понял. В его взгляде мелькнула лёгкая, едва уловимая досада, как у игрока, которого сняли с партии на первом ходу.