Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 131

Соколова тихонько усмехнулась. И мне показалось, что в этот момент дом тоже стал чуточку теплее…

Глава 3

Совет

После ужина мы ещё немного посидели за столом – не торопясь, с чаем, под и стрекотание дремавшего на венике Мурзика.

Морозов вёл себя мирно, но время от времени бросал в сторону Соколовой косые, внимательные взгляды. Такие, словно проверял: не начнёт ли она вдруг тихо шептать заговор на свечу.

Впрочем, Вера Романовна была образцом приветливости. Спокойная, собранная, с прямой осанкой, она держалась, как человек, который пришёл в гости, но чётко знает, где начинаются чужие границы.

Однако я заметил одну деталь: девушка ни разу не посмотрела в сторону Морозова. Будто между ними стоял стеклянный экран. Видимо, всё ещё держала в памяти ту неудачную фразу, сказанную за прошлым ужином. Ту самую, после которой в воздухе ощутимо похолодало и со стола исчезла легендарная утка в меду.

Никифор же наоборот, окончательно расслабился. Он откинулся на спинку стула, прижал к груди салфетку, как орден, и принялся размышлять вслух, с каким трудом сохраняется деревянная отделка дома при здешней сырости.

– А стены, скажу я вам, ведёт. – Он говорил с тем видом, как будто рассказывал о дальнем родственнике с капризным характером. – Брус дышит. И краску ест, как мышь овёс.

Домовой сделал паузу, бросил задумчивый взгляд в потолок и между делом произнёс:

– А крыша… крыша, княже, сама себя не перекроет. Там бы пару листов железа не помешало, да пару досок. Из тех, что не ведёт от дождя. А то ведь, глядишь, и снег пойдёт.

Прозрачный намёк был оставлен с таким изяществом, что я даже не сразу понял – это не просто жалоба на погоду, а своеобразное заявление о выделении средств. Но на всякий случай с понимающим видом кивнул.

– С восточной стороны под кровлей сырость ощущается, – посетовал Никифор, покачав головой. – Я это костями чую. Там влажность собирается с ранней весны. В следующем году может течь образоваться. А там и до плесени рукой подать. А плесень, она такая… Живучая, хуже сверчков под кроватью.

– Разберёмся, – пообещал я с самым серьёзным видом и тут же повернулся к Вере Романовне: – Впишите в список дел первейшей важности закупку материалов для ремонта кровли.

Вера с готовностью кивнула. А Никифор… тот просто расцвёл. Он аж покраснел от удовольствия, хлопнул себя по коленям и ловко, как будто ему не добрые триста с хвостиком лет, а двадцать, и вскочил на ноги:

– Что же это я! – воскликнул он с искренним возмущением. – Совсем забыл о плюшках! Смотрю, а на столе пусто!

Мы переглянулись. Пусто?

Пирог, похлёбка, хлеб с семечками, чай с травами и медом, пышки, да ещё и варенье в мисочке на краю стола… Это «пусто» было таким, что накормить можно было не только дружину, но и всю делегацию купеческой гильдии.

Но мы промолчали. Потому что знали: когда домовой говорит, что на столе пусто – это значит, что так и есть. Мурзик, услышав слово «плюшка», приоткрыл один глаз, и в нем уже горел интерес. Да, вечер обещал продолжиться. И судя по всему, с сахарной корочкой.

– Владимир Васильевич, кликнете мальчишек из вашей дружины, – донёсся голос из кухни, тёплый и деловой, как будто речь шла вовсе не о пирогах, а о важном распоряжении на случай осады.

А затем в проёме появился Никифор. Он был гордый, приосаненный, с подносом, полным выпечки. Его домовой держал так, словно нёс знамя в параде.

– Пусть заберут пироги, – объявил он с торжественностью ярмарочного победителя. – Думаю, что они точно не побрезгуют. Да и хвороста я наготовил… ну… скажем так… с избытком.

Никифор сделал особый акцент на последнем слове, намекая, что меру он, конечно, знал, но предпочёл на всякий случай её превзойти.

– Мы не брезгуем, – мягко возразила Вера Романовна, чуть улыбнувшись. – Просто еды, и правда, много. И всё такое вкусное…

Она сказала это ровно, с уважением, почти на грани лёгкой похвалы, но без фальши, которая все портит. В голосе её не чувствовалось ни приукрашивания, ни снисхождения, а только искренняя благодарность.

Никифор засопел. Ему явно понравилось, как это прозвучало. Поднос он поставил на край стола, осторожно, как ювелир кладёт готовое изделие в витрину, и посмотрел на нас с видом: «Ну что ж, теперь уж точно не скажете, что вы голодны».

Мурзик при этом моментально материализовался у ножки стула, с обеспокоенным выражением на мордочке. Видимо, он переживал, что излишки хвороста не дойдут до пушистых лап. Никифор выдал питомцу кусочек лакомства и бельчонок убежал на облюбованный веник, чтобы никто не отнял угощение.

Морозов пробурчал:

– Только надо ребят предупредить, чтобы не ели сразу всё. А то потом тяжело будет бегать за упырями с пирогом в животе.

Вскоре мы с Верой собрались по комнатам, каждый с чувством приятной сытости и намёком на дрему за плечами. Морозов, вместе с Никифором деловито вынес снедь на веранду. Домовой нёс поднос с важностью старшего повара в отставке, а воевода прикрывал тыл, придерживая корзинку с хворостом, будто нес реликвию.

На веранде их уже ждали – дружинники с виду стояли чинно, но глаза у них были прикованы к выпечке. Приняв поднос, они унесли его с такой скоростью, что, кажется, пироги даже не успели понять, что жить им осталось пару минут.

Я же поднялся на второй этаж. В покоях было тихо, полумрак, только лампа у кровати отбрасывала тёплое пятно света на кресло.

Я закрыл за собой дверь, и только тогда понял, как вымотался. Не устал, а именно вымотался, до глубины позвоночника, до зевоты в костях.

Горячий душ снял с меня остатки бодрости окончательно. Я вышел из ванной, словно человек, которого растопили и заново собрали из пара. Пижаму надел на автомате. И едва дошел до постели, в буквальном смысле, на ощупь, как голова коснулась подушки.

Глаза закрылись сами собой.

«Хорошо, что завтра не предвидится каких‑то срочных дел, » – промелькнуло в голове, как последняя мысль в дневнике.

А дальше наступила тишина. Сон был как тёплое одеяло, которое укрывает так, как умеет только свой дом.

Но, как это часто случается в жизни, моим надеждам не суждено было сбыться. Спокойное утро, обещанное расписанием, разбилось о реальность с громким и, надо сказать, весьма назойливым звонком телефона.

Я застонал от несправедливости мира, в котором человек не может просто заслуженно поспать. С трудом открыл глаза. Мир расплывался, как парное молоко в чае. Я уставился на часы, висящие на стене. Стрелки упрямо стояли на восьми утра.

Звонивший не унимался, телефон надрывался с завидной решимостью. Остатки уюта испарились, как роса на утреннем солнце.

– Интересно, кому я мог понадобиться в такую рань, – пробормотал я со вздохом и, на ощупь шаря по прикроватной тумбочке, нашёл телефон. Пальцы лениво нажали кнопку ответа.

– У аппарата, – подал я голос, как мог, собранно, хотя организм ещё спорил с этой реальностью.

– Николай Арсентьевич? – послышался в динамике встревоженный голос. Он был глуховатый, будто Альбина Васильевна говорила, спрятавшись за занавеской, и каждый звук выдавался с осторожностью. Сразу стало понятно: она лиюо в библиотеке, либо рядом кто‑то, кому нельзя знать, что она звонит мне.

– Слушаю, – произнёс я, подтягивая одеяло на плечо в попытке сохранить хотя бы иллюзию уюта.

– Простите, если разбудила, – произнесла Альбина, всё так же приглушённо. – Просто информация срочная…

– Говорите уже, – перебил я.

– Осипов… – женщина сделала паузу. И пауза эта была такая, будто она сама не до конца верила в то, что сейчас скажет. Или не могла подобрать, как бы это подать, чтобы не звучало как объявление войны.

– … хочет устроить досрочное заседание Совета.

Я сел в кровати и с трудом сдержал ругательство. Ну конечно. А что ещё делать в восемь утра, как не устраивать политические манёвры?