Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 114

Глава 24

Новые договоренности

Я вынул телефон, набрал домашний номер. Гудки даже не успели толком разогнаться, как трубку сняли.

– Резиденция князя Медведева. Чем могу быть вам полезен? – раздался чопорный, почти театрально‑важный голос.

Я моргнул и прислушался. Это был Никифор. Но тоном он сейчас больше смахивал на дворецкого из высшего света, чем на нашего домашнего ворчуна.

– А хозяин ваш где? – решил я подыграть, с лёгкой усмешкой.

– Занят делами княжескими, как водится, – продолжил он с тем же налётом официальной торжественности. А потом уже подозрительно уточнил: – Вы по какому вопросу? Как вас представить Николаю Арсентьевичу? Он человек занятой, но я ему передам всё важное. Вы же не просто так звоните? Не просто хотите самого князя отвлечь от забот?

Я тихо хмыкнул и решил раскрыть себя:

– Мне ничего передавать не надо. Я хотел бы с Верой Романовной поговорить.

Ответа сразу не последовало, но на душе потеплело от того, что за глаза Никифор отзывался обо мне с уважением, пусть и в своей манере.

– Это вы? Сейчас позову, – хмыкнул он наконец, и я отчётливо услышал, как трубка стукнула о стол. Не сильно, а больше для порядку.

Повисла пауза и раздался тихий бубнеж. Я почти видел, как он идёт по коридору, бурчит себе под нос и, конечно, не торопится.

Спустя полминуты мне ответил секретарь.

– Да, Николай Арсентьевич, слушаю вас, – отозвалась запыхавшаяся Вера.

– Нужно назначить встречу с мастеровыми, – без лишних приветствий начал я, подходя к машине и открывая дверь. – Очень желательно – сегодня. Сумеете найти с ними контакты?

На том конце слегка зашуршала бумага, щёлкнула ручка и раздался спокойный голос моего секретаря:

– Поняла, мастер‑князь. Я как раз нашла записную книжку с номерами. Многие записи сделаны чернильной ручкой. Начала выносить контакты в ежедневник. Правда, не уверена, что они все актуальны…

– Наверняка здесь номера не меняются годами, – заметил я, усаживаясь в кресло. – Это же не столица. Тут если кто и меняет номер, то лишь после скандального развода. Сомневаюсь, что здесь такие бывают.

– Вы правы, – с готовностью согласилась собеседница. – Я сейчас же займусь этим делом.

– Приступайте, – коротко бросил я и завершил вызов.

Я открыл дверцу машины, сел на переднее сиденье. Морозов держал в руках свежую газету, которую каким‑то чудом успел где‑то раздобыть за то короткое время, что я отсутствовал. Он оторвался от чтения, аккуратно свернул листы и бросил на меня внимательный взгляд и спросил:

– Как прошла встреча?

– Зубов… услышал намёк, – протянул я. – И надеюсь, что понял его правильно. Думаю, он постарается закрыть дело Параскевы как можно быстрее.

– Ну хоть что‑то, – кивнул Морозов.

– Я сказал ему про найденного вчера перевёртыша, – произнёс я, глядя в лобовое стекло, где редкие пылинки в воздухе ловили солнечный свет. – Он пообещал позаботиться о парне, если тот вернётся в город.

Помолчал, потом добавил:

– Причём, как я понял, в любом виде. Даже если вернётся диким.

Морозов кивнул. И будто нехотя заговорил:

– Зубов… он мужик крепкий. Не гнётся от трудностей.

Воевода помолчал, прокашлялся, как человек, у которого в горле застряла не пыль, а воспоминание.

– Он давно перестал быть человеком. Я даже не помню, когда он им был. А живу я тут… долго живу, в общем.

Сказал буднично, но голос чуть охрип. Словно с этим «долго живу» ушёл куда‑то в себя – туда, где счёт идёт не на годы, а на времена.

– Так вот, – продолжил он, – Зубов Иван на себя взял порядок среди перевёртышей. Они, знаете ли… самые сложные. Не потому что они злее других, а потому что слишком близко к людям. Каждый из них когда‑то был человеком. С ними не выйдет поступать, как со зверями. Но и как с людьми – тоже нельзя.

Звучало так, будто уже не раз проговаривал это сам себе. В голосе слышалась и усталость, и горечь в равных долях.

– Некоторых надо воспитывать, – сказал воевода, не глядя на меня. – Других – наказывать. Кого‑то дрессировать, как бы жёстко это ни звучало. И всё это Иван делает сам. Без помощи синодников, без кивка от князя. Потому что если сам не сделает, то будет хуже. Всем.

– Ясно, – произнес я негромко.

– Если Власов вернётся в человеческой форме, – продолжил Морозов тише, – ему придётся учиться соседствовать со зверем внутри. Не прятать, не забивать его на самом донышке души. А жить каждый день, каждую ночь. Возвращаться после очередной линьки домой и не позволять дикости вырываться с семейными ссорами, скандалами или давними обидами. Перевертыш должен воспитывать своего зверя постоянно…

Мужчина запнулся, нахмурился. Потом хрипло продолжил:

– А если вернётся диким…

Воевода замолчал, ненадолго, а затем выдохнул:

– Иван его убьёт И сделает это сам. Без команды, без шума и без разговоров. А после отнесёт тело к краю леса. И прикопает там, где деревья смогут вырасти на могиле зверя. Ему приходится делать это со своей стаей, с теми, кто кровью схож с его собственной кровью. Не потому, что он это выбрал. Или ему нравится роль судьи и палача. А потому, что никто другой этого не сделает и никому больше подобное нельзя поручить.

В груди что‑то кольнуло.

Не страх, а тоска от мысли, что даже если Иволгин приведет к лесопилке перевертыша в теле человека, то спасение Власова будет еще очень долгим.

– Почему Митрич не любит Зубова? – спросил я.

– С чего вы это взяли? – тут же отозвался Морозов, с лёгкой подозрительностью.

– В той избе, при первой встрече, – спокойно пояснил я, – я видел, как старый леший поморщился, когда прозвучала фамилия начальника жандармерии, будто услышал что‑то неприятное.

Морозов хмыкнул, глаза его сузились, но он не сразу ответил.

– Сдаётся мне, что старику не по вкусу как Зубов поступает с дикими перевёртышами.

Я нахмурился:

– У него ведь нет выбора.

Морозов не сразу согласился. Сначала вздохнул, слегка повёл плечами, как человек, на котором давно висит что‑то тяжёлое.

– Митрич из старшего народа, – сказал он наконец. – Он не поясняет своих мотивов. Не потому что гордый, просто не считает нужным отчитываться.

Он пожал плечами, будто стряхнул разговор с себя. А потом, уже другим тоном, чуть бодрее, спросил:

– Куда теперь?

– Я хотел бы переговорить с мастеровыми, – сказал я после короткой паузы. Голос был спокойным, почти будничным, как будто речь шла о чем‑то давно решённом. – Вера должна договориться о встрече.

Морозов тихо фыркнул, словно спорить не собирался, но и одобрять тоже не торопился.

– Если ведьма чего пообещает то непременно сделает, – пробормотал он себе под нос, так, чтобы не звучало как обвинение, но и как похвала тоже.

Он развернул газету, хрустнул страницами, нашёл нужную колонку и тут же погрузился в чтение.

Я же посмотрел в окно. Мысли текли медленно, цепляясь одна за другую, как листья по воде.

– Опять что‑то придумали? – вдруг раздался голос сбоку.

Морозов не отрывался от газеты. Говорил почти лениво, как будто между строк, но я знал: он всё слышал с самого начала. И понимал, что раз я молчу, значит, мысленно уже строю планы.

– Думаю о рыбалке, – осторожно сказал я.

– Дело хорошее, – одобрил Морозов. Голос у него потеплел, будто мы перешли на близкую тему. – Могу договориться о хорошем месте, чтобы порыбачить на выходных. Место прикормленное, клевать будет так, что не соскучитесь. Одну за одной вытягивать станете. И дружина на воздухе разомнется. Может, палатки поставим, костерок… Никифор, опять‑таки, доволен будет. Он уху уважает.

Я только покачал головой и пояснил:

– Я имел в виду промышленный лов рыбы.

Морозов отвлёкся от газеты, сложил страницу пополам, повернулся ко мне, прищурился:

– Вы имеете в виду рыбные артели? Так они уже были. Приказчик, наверное, до сих пор хромает. Сеть не так закинул – водяной им всё порвал.