Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 107

Морозов сидел впереди, напряженно уставившись в лобовое стекло, будто вглядывался в завтрашний день. Он казался спокойным, но по тому, как мужчина держался за ручку двери, было видно: его все еще не отпустило напряжение.

Я поймал на себе взгляд Лады. Всю дорогу она сидела молча, почти неподвижно, как вдруг повернулась ко мне и просто внимательно посмотрела. Как будто пыталась понять, о чем я думаю.

Ее глаза были светлые, ясные, как у ребенка. Я спокойно выдержал ее взгляд, улыбнулся, заставив отвернуться.

Мы свернули на подъездную дорогу уже в полной темноте. Окна дома светились жёлтым, отчего на траве гуляли блики. Где‑то в саду мелькнула тень – может, ветер, а может, дворовой проверял, все ли на месте.

Когда мы остановились, дружинники вышли из салона «буханки» и без команды стали в ряд. Спокойно, по‑военному, в ожидании дальнейших приказов.

Воевода промолчал. И я понял, что это мой разговор.

– Вы считаете, – начал я, – что я напрасно оставил перевёртыша в живых?

Некоторые головы чуть дрогнули. Кто‑то напряг плечи. Кто‑то опустил глаза. Никто не торопился отвечать. Но было понятно: вопрос угодил точно в цель.

– Нет, – глухо сказала Лада и мотнула головой. Резко, будто отсекала лишние мысли. – Я как раз считаю, что каждый имеет право на жизнь. Даже… такой как он.

Слова повисли в воздухе. Не торопясь я перевёл взгляд на остальных, пытаясь понять, что у каждого на сердце. И не потому, что боялся их осуждения, а потому что они теперь часть моего решения. Хотят они того или нет.

– Никто не станет осуждать ваш выбор, княже, – произнёс Морозов. – Раз вы так решили – значит, так распорядилась судьба.

– Тот перевёртыш… – начал я, с трудом подбирая слова. – Ещё вчера был человеком. Может, испуганным, может, слабым, может, не самым достойным. Но человеком. С ним случилась беда. Он стал другим. Но это не значит, что в нём ничего не осталось хорошего.

Я замолчал, снова вспомнив взгляд человека на морде зверя.

– В нём всё ещё живёт часть того, кем он был, – продолжил я тише. – И если Всевышний позволит…

Рука сама поднялась, творя старый священный знак, который мать показывала мне ещё до того, как я умел молиться.

– Если судьба будет добра, то он сможет вернуться в человека.

– И, может… – я выдохнул. – Может, однажды он снова станет одним из жителей Северска. Как и мы все.

– Он ещё долго будет опасен, – подал голос парень, стоящий ближе к машине. Он говорил негромко, не поднимая головы, сцепив руки в замок, будто держал себя изнутри. – Но оно того стоит.

Я обернулся к нему. Свет от окна ложился косо, цепляя его плечо. Он почти сливался с тенью, но голос был ясный, уверенный, хоть и тихий.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я, не настаивая, просто желая понять, о чем речь.

Дружинник пожал плечами, чуть ссутулился, но продолжил:

– Если перевертыш придет в себя и вернётся в город, – начал он, – то за ним будут присматривать. Его не бросят. Не дадут навредить ни себе, ни другим. И если ему повезёт… если хватит воли, то он научится. Сможет держать себя… Даже если шанс совсем крохотный… его нельзя упускать.

Он выдохнул носом, но потом всё же закончил:

– Потому что… каждый из нас может оказаться в такой ситуации.

Другой дружинник дернул плечом и произнес:

– И я бы хотел… если вдруг со мной случится такая же беда… чтобы мне позволили пройти через линьку. Чтобы поддержали, а не бросили на произвол судьбы.

Он замолчал. Опустил голову, делая вид, что рассматривает землю. Но я заметил, как он сжал ладонь на рукояти ножа. Так сильно, что пальцы побелели от напряжения. Может, он уже жалел, что сказал подобное вслух, или боялся, что не поймут.

Морозов шагнул ближе и без слов положил ладонь на плечо парня.

– Мы своих не бросаем, – сказал он. – Тот перевертыш выл. Звал нас. Знал, что кто‑то должен услышать. Может зверь в ней и не понимал, для чего он воет. А человек наверняка ждал. И мы пришли.

– Пришли, – кивнул я.

– Потому что в городе все наши, – заключил воевода.

– Даже ведьмы? – хитро осведомилась Лада, склонив голову набок, будто невзначай, но глаза прищурила внимательно.

Морозов, стоявший вполоборота к ней, едва заметно вздрогнул, но тут же выпрямился. Глянул на неё через плечо, как на озорного воробья, который влетел на веранду во время чаепития.

– Ну… если одну из них наш князь поселил в доме, – протянул он с подчеркнутой вежливостью, – то что уж теперь.

Он развёл руки, будто показывая, что у него нет ответа, и не будет. Пусть каждый сам делает выводы.

– Но я, – добавил он с нажимом, – всегда буду против этих бестий. Так и знайте.

Владимир сказал это без злобы. С привычной осторожностью человека, который слишком много видел, чтобы забывать, с кем имеет дело.

Я перевёл взгляд на Ладу. Та только фыркнула, но больше ничего не сказала. И правильно – огонь раздувать не стоило. День был длинный, и мы все устали.

– Если поторопимся, то, может, ещё успеем на ужин, – заметил я с лёгкой улыбкой, просто чтобы сменить тему.

– А если нет, – хмыкнул Владимир, – то ребята поделятся с нами солянкой. Или тем, что у них сегодня вместо неё.

Он повернулся ко мне.

– Мы в вас не сомневаемся, Николай Арсентьевич, – сказал он тихо. – Потому как присягали. И верим вашему чутью. Раз вы решили чего, то так тому и быть.

Я кивнул, чувствуя, как в груди что‑то дрогнуло.

– Спасибо, – сказал я, обращаясь ко всем. – За то, что были рядом. За отвагу. За поддержку.

И чуть склонил голову.

– Служим князю и княжеству! – хором ответила дружина.

Я развернулся и медленно зашагал к дому. Морозов догнал меня у крыльца. Не спеша, бесшумно, как всегда. Его голос был тихий, почти неслышный – как разговор с самим собой, только произносимый вслух.

– Я в вас не сомневаюсь, княже. Но разумно ли было просить об одолжении Иволгина?

Я не сразу отозвался. Потому как сам не знал правильного ответа.

– Он мог убить парня, – заговорил я спокойно. – Но сохранил ему жизнь. А значит… значит, там, в нём, ещё что‑то есть. Думается мне, что это уже само по себе дорого стоит.

Морозов коротко фыркнул.

– Или он просто воспользовался моментом. Загнал вас в долги, – заметил он.

Я кивнул не поворачиваясь:

– Значит, мне предстоит выплатить этот долг. По‑другому было нельзя.

Мы оба молчали пару секунд. Ночь стала ещё тише.

Воевода не взялся спорить. Тяжело вздохнул, пожал плечами, будто сбрасывал с них лишнее, и поднялся за мной на крыльцо.

– На всё воля богов, – произнёс он, остановившись на последней ступени, глядя в сторону, словно раздумывая, стоит ли говорить дальше. – Но если леший с вас спросит больше, чем вы сможете ему дать… – Он чуть наклонил голову. – Я его убью. И возьму ваш долг на себя.

Сказал это буднично. Как говорят о дровах на зиму или орехах для Мурзика. Но именно в этой простоте и было самое серьёзное.

Я хмыкнул:

– Убить лешего? Разве такое возможно?

Он покосился на меня, и в обычно спокойном взгляде мелькнула странная тоска.

– Неспроста Иволгин сюда пришёл. Откуда‑то его погнали. А это значит, что можно при желании надавать ему тумаков. И призвать к совести тоже можно, если сильно прижмёт.

– Попробуем обойтись без крайностей, – отозвался я, уже с лёгкой улыбкой, и поднялся по ступеням.

Рука легла на дверную ручку. Я толкнул створку и приоткрыл дверь, придержал её и посмотрел на воеводу:

– Прошу, господин Морозов.

Он буркнул что‑то себе под нос, будто возмущён формальностью, но шагнул внутрь:

– Как бы не привыкнуть к такому обращению, – пробормотал, проходя мимо.

Мы прошли в столовую и замерли на пороге, не в силах вымолвить ни слова от удивления.

На столе лежала свежая, выглаженная белая скатерть, с тонким вышитым узором по краю. Перед свободными местами аккуратно стояли тарелки, ложки и вилки выложены по всем правилам.