Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 103

Но среди этого лежало то, чему в лесу точно не место. Вязаная шапка. Красная, яркая, из толстой пряжи. Её цвет казался почти неестественным на фоне земли и болотных тонов. Как капля чего‑то чужого, человеческого, живого. Или жившего.

Я наклонился ближе. Шапка была аккуратной, не новой, но явно сделанной с заботой. Такие не теряют просто так. И уж точно не бросают у болота…

Глава 19

Перевертыши

– Что всё это значит?.. – пробормотал я, не столько ожидая ответ, сколько просто пытаясь нарушить затянувшуюся давящую тишину.

Морозов несколько мгновений молчал. Потёр подбородок, взглядом окинул поляну, и четким командным голосом распорядился:

– Всем занять позиции вокруг гнезда. Будьте осторожны. Есть вероятность, что это только часть гнездовья. Поблизости могут быть ещё лежбища. Проверьте.

Дружинники молча разошлись, словно уже знали, что им скажут. Кто‑то ушёл влево, кто‑то поднялся чуть выше по склону. Всё происходило слаженно, будто это был не первый подобный случай. Хотя по тому, как Морозов сжал челюсть, было понятно: он встревожен происходящим.

Воевода повернулся ко мне, взгляд стал мрачным, почти тёмным.

– Князь, – произнёс он ровно. – Прошу отнестись к моим словам серьезно.

Я кивнул не перебивая.

– Это не упыри, – продолжил воевода. – С ними, как вы уже знаете, можно сладить. Сложно, но можно. А здесь…

Он кивнул на то, что мы только что увидели: гнездо, кости, перья, чья‑то шкура, и неуместная красная шапка.

– Здесь залёг перевертыш, – продолжил Морозов. – Похоже, молодой. Может, даже ещё не прошедший первую линьку.

– Перевертыш? – уточнил я.

– Человек, который умеет оборачиваться в животное, – пояснил воевода. – Крайне опасное существо.

– А, – только и смог сказать я. Волосы на затылке приподнялись, а в животе зашевелился противный, холодный ком. Воевода продолжил:

– Молодой – значит, нестабильный. Непредсказуемый. А потому он опаснее опытного. К тому же он сам не знает, на что способен.

– Что от меня потребуется? – настороженно спросил я, уже чувствуя, как внутри всё сжалось. Только теперь не от страха, а от напряжения, которое не отпускало с самого момента, как мы свернули с тропы.

– Я зря притащил вас сюда, княже, – отозвался Морозов глухо, и голос его стал на полтона ниже. Он резко, но не грубо, положил руку мне на плечо. – Не отходите от меня ни на шаг. И самое главное: не поворачивайтесь спиной к лесу.

Он говорил тихо, но каждое слово звучало, как приказ.

– Перевертыши быстрые, сильные. Они не колеблются, когда защищают территорию. А молодой… молодой прёт напролом. Он не ведает страха, не умеет оценивать риски. Атакует даже противника, который сильнее и больше.

Я молча кивнул, осматривая дружинников, которые заняли свои позиции. И вдруг понял, что они выстраивают кольцом вокруг меня. И стало ясно: я не просто участник этой вылазки. Я – та часть, которую надо сохранить любой ценой.

– До первой полной трансформации перевертыши не способны контролировать свою звериную часть, – продолжил Морозов, не отводя взгляда от линии леса. Говорил он спокойно, почти как преподаватель, только в голосе чувствовалась тяжесть опыта. – Некоторые и после неё так и не возвращаются. Теряются в звере и исчезают навсегда.

Он провёл ладонью по воздуху, словно отводя невидимую паутину перед собой.

– Всё зависит от характера самого человека. От того, что у него внутри было до… – он чуть сжал губы, – до перелома. Если человек был скверным, то останется зверем. И им же сдохнет. А этот…

Молча кивнул в сторону гнезда, где среди костей и перьев по‑прежнему лежала вязаная шапка, которая казалось на фоне остального чуждой. Слишком яркой, слишком живой.

– И если я всё правильно понял… – произнёс он негромко. – У этого есть шанс.

Я стоял рядом, чувствуя, как лес снова замирает. И от возникшей тишины стало не по себе.

– Почему? – тихо спросил я, не отрывая взгляда от темнеющей чащи, где стволы деревьев уже сливались в одно целое и казались живой стеной, которая пристально наблюдала за нами.

– Он сохранил шапку, – ответил Морозов. Голос был глухим, ровным, без привычного напряжения. – Не порвал, не затрепал. Бережно хранит на лежанке, рядом с костями, с перьями, с тем, что для зверя – обычное.

Он сделал паузу, а потом добавил:

– Значит, ещё помнит что‑то от своей человеческой сути. Может, имя. Может, чей‑то голос. Или прикосновение. Воет он, вероятно, не от ярости… а от тоски.

Я прислушался. В лесу было тихо, но тишина эта звенела, будто под кожей. И где‑то там, далеко таилась чья‑то боль. И стало ясно: перед нами не просто тварь из старых сказок. Перед нами чья‑то история о том, как жил себе человек, да в один прекрасный момент стал зверем. Причем, скорее всего, помимо своей воли.

– Такое бывает? – спросил я, сжав в ладони рукоять клинка. Холод металла будто помогал сосредоточиться. Я покосился на ближайшие кусты – тёмные, неподвижные, но слишком уж подозрительно тихие.

– Всякое бывает, – сдержанно отозвался Морозов. – Привыкайте к тому, что в Северске возможно всё. Законы здесь остаются неизменными… а вот те, кто им подчиняются – не всегда.

Он говорил не шёпотом, но и негромко. Просто как человек, который видел больше, чем хотел бы, и запомнил всё.

Воевода посмотрел в сторону болота, прищурился:

– Он может быть не один, – спокойно ответил он. – И возможно, его более взрослые и рассудительные соплеменники, не способные возвращаться в человеческий вид, уже устроили нам засаду на обратном пути, зная, что мы отступим, испугавшись молодого и непредсказуемого перевертыша. А здесь… здесь, на открытой местности, у нас есть шанс…

– Убить? – вырвалось у меня. Голос дрогнул, как бы я ни старался его удержать.

– Поймать, – спокойно поправил меня Владимир с твёрдой уверенностью, будто даже не допустил другой мысли. – Мы не лиходеи и не станем губить живую душу. Пусть эта душа живёт не в обычном человеке. А дальше по обстоятельствам посмотрим.

Он повернулся ко мне, заглянул в глаза.

– Если в наших краях появился новый перевертыш, – продолжил воевода, – мы должны это отметить. Убедиться, что он не станет душегубом. Что не вернётся в свой дом, пока не научится себя контролировать. Что не порвёт свою семью… или всю деревню. Такое уже бывало.

Он на мгновение отвёл взгляд в сторону болот, где ветер чуть шевелил кочки и изгибал стебли трав.

– Чаще всего перевертыши поначалу не понимают, что с ними происходит, – сказал он тише. – Они мечутся, как в горячке. Их разрывает на части – внутри и снаружи. Но в какие‑то моменты они возвращаются к себе. Получают обратно память, тело, лицо, голос – всё своё. И стоит перед тобой человек, с виду обычный. Только в глазах плещется боль и ужас от самого себя.

Я услышал, как неподалёку фыркнула Лада. Тихо, но выразительно. Словно давала понять, что уж она‑то никогда бы не перепутала молодого перевертыша с человеком. Ни взгляд, ни походка, ни дыхание ее бы не обманули. И в этом я даже не сомневался.

Морозов кивнул, будто тоже уловил её реакцию, но отвечать не стал. Вместо этого повернулся ко мне и продолжил чуть тише, будто проговаривал вслух то, что многим здесь было известно давно:

– Надо учитывать, что люди в своей массе не знают о старшем народе. Не хотят знать. И потому решат, что из леса вернулся тот же муж, отец, брат. Просто… уставший, нервный, может, дёрганый. Но всё равно – свой. Он рассеянно подтвердит, что заблудился, долго искал дорогу домой, что не помнит, где был и сколько минуло дней…

Он на миг замолчал, и мне представилась картина: дом, скрипучая лавка, горячая похлёбка. Кто‑то распахивает дверь, и женщина, дрожащей рукой, касается лица, которое так долго не видела. А в этой оболочке – уже кто‑то другой. Хищный, голодный, чужой.

– Его пустят в дом, – продолжил Морозов. – Усадят за стол. Может, даже уложат спать после трапезы, надеясь, что утро вечера мудренее и оно всё исправит. Но ничего из этого не вернёт перевертыша к человеческой сути. Потому что он не тот, кем был. Уже не человек.