Есения (СИ) - Джолос Анна - Страница 3

Клянусь, моё терпение почти на исходе.

— Уже страшно, — она закатывает глаза. — Что будет? Забрызгаешь насмерть лаком для волос?

— Сень….

Пацаны ржут, а я бросаю сухо:

— Деревенщина, что с тебя взять?

— Типичный столичный пустоголовый кен, — продолжает обмен любезностями.

— Что ТЫ можешь знать о столице? — приподнимаю бровь.

— Хватит, пожалуйста. Давайте выпьем чай в нормальной обстановке, — опять исполняет роль кота Леопольда Оля.

— Ты зря так, Сень. Эмиль — крутой программист. Его контент широко известен в определённых кругах, — вступается за меня друг.

— Я тебя умоляю, Богданыч, кому и что ты пытаешься объяснить? Она, стопудово, одна из тех, кто комп выключает, выдернув вилку из розетки.

— К счастью, компьютер у меня дома отсутствует. Нет желания тратить время впустую, — цитирует мои же слова.

— Кому сколько сахара? — громко интересуется Оля.

— Три.

— Две.

— Три.

— Мне без сахара.

— Торт тоже не будешь? — расстроенно спрашивает девчонка.

— Что ты, Оль! Небось соблюдает диету, — никак не угомонится эта малолетка. — Современные парни они же такие, да.

— Бриж, может достаточно? — одёргивает её Миронова.

— А что?

— Ты можешь не задевать его? — просит, понижая голос.

— Ему нельзя.

— Заткнись, Лёх, — стреляю в товарища убийственным взглядом.

Ещё не хватало при этой дуре мои проблемы со здоровьем обсуждать.

— Ольга, мне три куска. Пока эти троглодиты всё не сожрали, — вклинивается в нашу «радушную» беседу дед Корней.

Внучка, вздыхая, режет торт и раскладывает его по блюдцам.

— Балдёжный, тоже твоих рук дело? — Галдин уничтожает свою порцию в считанные секунды.

— Да. Он, в принципе, лёгкий в приготовлении.

— Что за фигня у вас идёт по телеку? — в недоумении смотрю на экран ящика, транслирующего канал Охота и Рыбалка.

— Передача про вас, оленей, — отзывается старик.

— Переключи, пожалуйста, на концерт, — осторожно просит Оля.

— Обойдётесь.

Невозможно. Ну и семейка…

— Как встретил Новый Год? — перемещаю взгляд на Богдана.

Даже представить не могу, каково ему было находиться несколько дней в этом дурдоме.

— Хорошо. Спасибо семье Мироновых. Особенно Оле, — смотрит на девчонку с искренней благодарностью. — Если бы не она, я бы вообще его не встретил.

Оля, краснея и смущаясь, опускает глаза, а он всё продолжает как-то странно на неё пялиться.

— Эля просила, чтобы ты позвонил ей, — как бы невзначай напоминаю о существовании его девушки.

— Позвоню позже. Как вы сами-то отпраздновали? — резко переводит тему.

— Отлично. И всё было бы ещё круче, если бы не пришлось из-за тебя ехать в эту жопу мира…

— Загадаево, — недовольно поправляет меня курносая овца.

— Называй вещи своими именами. Этой точки даже на карте нет.

— Слушайте, — девица нервно постукивает пальцами по столу, — а вам не пора ли возвращаться в Белокаменную?

— Белокаменной Москва была при Дмитрии Донском. Стены Кремля давно уже выложены красным кирпичом.

— Я в курсе!

— Ну, мало ли…. Вдруг вы в своей деревне считаете иначе.

Она прищуривается.

— Надо же… Никогда не думала, что можно возненавидеть человека с порога!

— Взаимно, Гном, — прожигаю в ней дыру испепеляющим взглядом.

— Радостно оттого, что вижу тебя в первый и в последний раз!

— Обведи этот день в календаре красным маркером. Если бы не Сухоруков, застрявший в вашем Кукуево, мы бы с тобой точно никогда не пересеклись.

— Как жаль, что это, всё-таки, случилось!

— Как зашибенно, что у меня короткая память на невзрачные лица и дурацкие имена!

— Завязывайте, — устало просит Сухоруков.

— Давай, мажор, Сенька дело болтает. Забирай своих друзей, да катитесь восвояси, — советует старик. — Помнится, ты не собирался злоупотреблять нашим гостеприимством.

— Дед, ну ты-то чего?

— Ой, пусть, наконец, свалят, Оль! — поддерживает Корнея тощая пигалица.

— Погнали. Меня тошнит от этой девицы, — поднимаюсь со стула первым. — Лёха, подрывайся, хватит жрать, — хлопаю его по спине.

— Уже уходим? — на его лице отчетливо читается разочарование.

— Да.

 Глава 2

Есения

Смех, голоса, жуткий грохот.

Родители опять притащили кого-то в дом. То ли продолжают праздновать начало Нового Года, то ли заранее встречают Старый. Теперь уже не разберёшь.

Изо всех сил пытаюсь уснуть, ведь завтра в школу, однако шум за стеной такой, что сделать это просто не представляется возможным.

Вымученно вздыхая, поворачиваюсь на спину, натягиваю одеяло до подбородка и какое-то время, лёжа в полутьме, бесцельно таращусь в облупленный потолок.

Как же всё это надоело!

В соседней комнате громко спорят мужчины (если их конечно условно можно так назвать). Судя по контексту, делят они право открыть очередную бутылку, которая в итоге падает на пол и разбивается. Возмущённый возглас моей матери тонет в потоке нецензурной брани, которую «гости» выливают друг на друга. Видимо, таким образом пытаются решить, кто из них больше виноват в произошедшем.

Лезу под матрас и достаю оттуда свой телефон. На ожившем экране светятся цифры — два тридцать ночи, а конца и края творящемуся беспределу нет. Конфликт стремительно набирает обороты. Между собутыльниками начинается пьяная драка.

Поворачиваюсь набок и, подложив ладонь под щёку, устало прикрываю отяжелевшие веки, словно набитые песком.

В такие моменты я мечтаю оказаться где угодно. Лишь бы находиться подальше отсюда и не видеть, не слышать всего того, что здесь практически ежедневно происходит. А ещё в такие моменты я добрым словом вспоминаю бабу Тоню. Царствие ей Небесное. Мы особо не ладили друг с другом, но одно стоит признать: при ней не творился весь этот кошмар. Потому как Антонина Михайловна женщина была довольно суровая и не позволяла устраивать у себя в хате притон. Такая, знаете ли, она у нас была по нраву, что и матери могла мозги хорошенько вправить, и отца-алкоголика вместе с его собутыльниками выгнать на улицу поганой метлой.

Пока Антонина была жива, маленькая я могла спокойно возвращаться домой, а не слоняться по соседям и знакомым в поисках временного пристанища. Могла завтракать, обедать и ужинать, потому как на кухне всегда была еда. Могла сидеть и делать уроки в тишине. Играть с куклами и улыбаться.

Эх... Как же давно это было! Прости меня Михална, только сейчас осознаю, какую ценность ты представляла для меня при жизни.

И как же хорошо, что ты не видишь всю эту мракобесию воочию.

Дверь ударяется о стену и я, распахнув глаза, привстаю на подушке.

— Ты чё тут? — на пороге комнаты, пошатываясь, стоит мать. — У нас гости, а ты забурилась… Сидишь как мышь.

— Я пытаюсь спать, — закрываюсь ладонью от падающего из коридорного проёма света.

— В такую-то рань? — икает удивлённо.

— На часы смотрели, мам? Поздно уже. Мне в школу рано вставать.

— Ммм, — тянет неопределённо, а потом резко начинает ругаться: — От брехливая, зараза! У вас же там эти… В честь праздников. Как их…

— Каникулы закончились. Говорю же, завтра уроки начинаются.

— Ага. Рассказывай давай, овца малолетняя! Лапшу вешать вздумала? Страна отдыхает, а у неё, понимаешь, уроки! — фыркает, качая головой.

— Так десятое число на календаре.

— Вставай, кобыла ленивая! — требует зло, швыряя в меня кроссовок, который каким-то чудом хватает с пола, не потеряв при этом равновесия.

— Мам! — едва увернуться успеваю.

— Таня ведро картошки припёрла. Иди начисть и пожарь.

— Два часа ночи, мам, — опускаю босые ноги на ледяной пол.

— Не мамкай. Вали давай на кухню! Руки в эти… Как это... В ноги. И вперёд. Жрать гостям нечего!

— Мне надо спать.

— Надо ей! Царевишна недоделаная! Ишь, какую лодырюгу вырастила! Помощи от тебя никакой! — причитает недовольно.