Ты заслуживаешь знать (ЛП) - Томпсон Эгги Блум - Страница 4

В книге описывалось одно лето из жизни молодой франко-ливанки, закрутившей бурный роман с мужчиной постарше в утонченной атмосфере Бейрута накануне гражданской войны. Текст дышал невинностью и пронзительной остротой момента, бившей по живому от осознания того, какая чудовищная бойня вот-вот захлестнет Ливан. В финале героиня была вынуждена бежать из родного дома в Америку, где обосновалась под Бостоном, оставив позади любовника и любимый город. Это была история любви и трагедия. Слог был поэтичным, а образы живыми и осязаемыми. Антон всем рассказывал, что роман вдохновлен опытом его покойной матери, эмигрировавшей в Америку. Она умерла, когда он учился в колледже, а отец уехал на покой во Францию.

Проблема заключалась в том, что с тех пор Антон не написал ни строчки.

О, он пытался. Он брался за множество проектов в надежде превратить их во второй роман. Но так ничего и не закончил.

За эти годы она читала кое-какие его наброски: рассказы, первые главы. Он и сам первым признавал, что застрял и барахтается на месте. Текст выходил плоским, фальшивым. Без настоящих чувств и глубины. Со времен «Последнего цикламена» он не издал ничего.

Гвен делает глоток вина из кружки и раскрывает один из молескинов. Читать чужой дневник без разрешения — настоящее насилие. Но Гвен не может отрицать то тонкое удовольствие, которое испытывает от вторжения в его личные границы.

«Она носила свое горе как плащ, давивший на плечи, и, подобно плащу, горе скрывало ее от мира. Убийство сына сотворило, казалось бы, невозможное, а именно: сделало женщину средних лет еще более невидимой. Ибо кто такая мать без ребенка? Пустое место. Глубоко внутри этой боли раскаленным углем тлела ярость, взывающая к отмщению».

Она пролистывает блокнот дальше. Написано не так уж плохо. Чуть витиевато, конечно. Да и что Антон может знать о переживаниях женщины средних лет? Или о потере ребенка? Он вырос в пригороде Бостона, избалованный единственный сын двух бухгалтеров, готовых костьми лечь, лишь бы их отпрыск никогда ни в чем не нуждался так, как когда-то они сами. Но плевать. По крайней мере, он действительно что-то пишет. Порой Гвен мучил страх, что он целыми днями пинает воздух, пока она на работе, а мальчишки в школе.

Она листает страницы вперед, пока не натыкается на сцену о писателе по имени Тони, приехавшем на конференцию в Новый Орлеан, и начинает вчитываться.Тони. Антон мог бы сработать еще топорнее? Вместо того чтобы ужинать с коллегами по конференции, этот самый Тони ведет соблазнительную молоденькую особу, начинающую писательницу и свою преданную поклонницу, в один из лучших ресторанов Нового Орлеана. Во время этого якобы делового ужина за устрицами и шампанским девица соблазняет безвольного Тони, который, как ни старается, просто не в силах хранить верность оставшейся дома жене.

К горлу Гвен подкатывает тошнота. И дело не только в заезженном сюжете. Она помнит ту писательскую конференцию, хотя проходила она в Тампе, а не в Новом Орлеане. Это было летом, и позже она заметила в выписке по кредитке внушительный ресторанный чек. Как же называлось то место?

Когда она спросила об этом Антона, он взорвался:

— Тебе что, жалко денег на мой ужин в командировке? — выплюнул он. — Мне теперь на каждый обед у тебя разрешения спрашивать?

Но чек был больше двухсот долларов, возразила она.

— Я ужинал с двумя коллегами. Они отдали мне наличку, чтобы я накопил баллы на кредитке. Тебе дать их имена и имейлы? Одна была стареющая поэтесса-лесбиянка, а второй — ботан-фантаст из моего же издательства.

Гвен тогда отступила, устыдившись того, кем стала: ищейкой, пилой, ревнивой и неуверенной в себе бабой. Разумеется, он имел право поужинать с коллегами.

Теперь же внутри нее вскипает бешенство. Она пробегает глазами еще пару страниц: никаких стареющих лесбиянок или ботанов-фантастов там нет. Это история о гениальном писателе, непонятом своей холодной, вечно пилящей женой, которого спасает лишь запретная любовь другой женщины.

Секс в следующей сцене описан столь грязно и откровенно, а детали настолько живые, что Антон вряд ли мог выдумать такое из головы. Его первая книга была совсем другой. Тот язык был поэтичным, а образы призрачными и щемяще-горькими. Это же читается как дешевое порно.

«Он провел пальцем по татуировке в виде сердца из колючей проволоки, выбитой прямо по центру левой половинки ее сочной задницы».

Гвен издает крик — полувой, настолько утробный и дикий, что он отдается болью в груди. Она швыряет блокнот на пол. А затем одним взмахом руки сметает со стойки все остальные вещи Антона.

Ублюдок. Значит, ондействительно с кем-то трахался на той конференции.

Топ, топ. Шаги Антона на лестнице звучат неуклюже и тяжело, словно он нарочно выставляет напоказ свою пьяную неустойчивость. С бешено колотящимся сердцем Гвен бросается собирать его блокноты и бумаги, раскладывая их по стойке точно так, как они лежали. Она пока не готова к разборкам, не раньше, чем поймет, что все это значит. За те считаные секунды, что остаются до его появления на кухне, она берет себя в руки, заталкивая эмоции на самое дно, в самые темные уголки души. Она разберет их по косточкам позже, когда у нее будет и время, и возможность остаться одной.

— Надо вывести Сабабу, — бормочет Антон, едва переступив порог кухни. Он выходит через заднюю дверь, ведущую на боковой двор, примыкающий к участку Скотта и Эйми. Там есть калитка на улицу: можно углубиться в квартал или повернуть налево, к дорожке в центр Бетесды. Гвен подозревает, что иногда Антон «выгуливает» собаку до города, чтобы заглянуть в вейп-шоп или даже выпить в баре.

Гвен идет за ним на террасу, сжимая в руках кофейную кружку с вином.

— Не нужно с ним гулять. — Ее голос дрожит от сдерживаемой ярости. Она поражается, как Антон может не чувствовать исходящих от нее волн бешенства. — Он сегодня набегался с детьми выше крыши.

— Мне не сложно.

— Что ты там нашептывал Эйми? Перед уходом?

— Чего? — Он замирает и оборачивается; лунный свет падает на его лицо. Сейчас он привлекательнее, чем в тот день, когда они познакомились. Тогда он был тощим пацаном с темными кругами под глазами, придававшими ему мрачный вид послевоенного экзистенциалиста. Теперь он заматерел, а в аккуратной бороде проглядывает седина. Он выглядит как настоящий мужчина.

— Что ты ей сказал? Она выглядела так, будто ей не по себе.

— Ничего. — Предательский смешок, застрявший в горле, выдает его с головой. Тот самый смешок, который она слышала три года назад, когда спросила, не изменяет ли он ей.

— Пожалуйста. — Она на секунду прикрывает глаза. Внутри все клокочет, но она помнит, чем все закончилось три года назад, когда она приперла его к стенке. Он все отрицал. Выставил ее сумасшедшей. Она превратилась именно в ту, какой он ее рисовал: в истеричку, неадекватную параноичку. И только спустя месяцы, когда у нее на руках появились неопровержимые улики, он раскололся и признался. Но ущерб уже был нанесен. Эти месяцы его лжи выжали ее душу, как половую тряпку.

На этот раз она сохранит хладнокровие. Если она начнет обвинять, он уйдет в глухую оборону, и начнется скандал. Тогда ответов она не получит, а ей нужны именно они.

— Просто скажи мне, Антон. Я знаю тебя. Я вижу, когда что-то не так.

К ее удивлению, он не отпирается. Выпускает из рук поводок Сабабы. Закрывает лицо ладонями.

— Я облажался, Гвен, — выдыхает он. — Я чертовски облажался.

Глава 3

Глава 3

НАЧАЛО ПРОШЛОГО ЛЕТА

Лизе хватило одного взгляда на эту новенькую, Гвен, чтобы нутром почуять: все вот-вот изменится, и отнюдь не к лучшему.

Последние два года существовали только Лиза с Маркусом и Эйми со Скоттом — #СЛЭМ. В смысле: «Давайте устроим СЛЭМ-тусовку на этих выходных». Или в подписях под бесконечными постами в Инстаграме и Фейсбуке: #СЛЭМ #СлэмовоеВремя.

Они с Маркусом перебрались в район Ист-Бетесда ближе к концу пандемии. Лиза хотела сделать это раньше, но Маркус неохотно расставался с их таунхаусом на Капитолийском холме: оттуда было рукой подать до Кей-стрит, где он работал лоббистом, и всего пара минут на машине до дома его матери в Калверт-Хиллз. Однако для Лизы жизнь в этой тесноте стала невыносимой, какой бы милой ни казалась лепнина девятнадцатого века. Гибрид кабинета, гостиной и общей семейной комнаты себя совершенно не оправдывал. В разгар пандемии, когда Кай сидел дома, пытаясь учиться в первом классе на удаленке, а Маркус непрерывно принимал звонки, Лизе становилось все труднее вести свой бизнес лайф-коуча в переполненном доме. Сама суть ее практики сводилась к девизу, выведенному розовым курсивом в шапке ее сайта: «Я имею право делать то, что лучше для меня, даже если это огорчает других».