"Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ) - Белянин Андрей Олегович - Страница 211

Вышел из троллейбуса напротив деревянного кинотеатра «Нёман» и неторопливо пошагал вперёд, обходя высокий дощатый забор колонии с колючей проволокой наверху. Асфальт, щедро разогретый июньским солнцем, был весь в трещинах и щербинах. Зелёная зона между пешеходной и проезжей частью, газоном её назвать язык не повернётся, щедро заросла некошеной травой, местами загаженной битыми бутылками, целые бережно собирались и относились в пункты приёма стеклотары. В другом Минске начала третьего тысячелетия бывать приходилось часто, и это два совершенно разных города. Тот — вылизанный, тротуары сплошь в плитке, отмечены велосипедные дорожки, газоны подстрижены травинка к травинке, не то что бутылку — и окурок редко где увидишь. Машины блестящие, китайско-белорусские «Белджи», европейцы, американцы, японцы, корейцы, вот только российских кот наплакал, их белорусы не любят. Здесь же, в стране победившего социализма, любой убогий «москвич» держат за счастье, а так катаются на латанных-перелатанных «опелях», вывезенных из Германии в 1945-м, не от коллекционного пристрастия к олдтаймерам, а от безысходности. Прямо по той же улице Опанского медленно тащилась телега, запряжённая единственной лошадью. Дед в телогрейке, надетой вопреки теплой погоде, и не думал погонять кобылу, тем более копытное, не останавливаясь, занялось важным делом — опорожнило кишечник, вывалив его содержимое на ухабистую асфальтовую дорогу.

По левую руку от Леонида в сторону Кальварийского кладбища начинался частный сектор, и это ещё довольно далеко от центра, километр-полтора. Во многих местах избы-пятистенки подбирались очень близко к Ленинскому проспекту. Вообще, сколоченная кое-как и второпях деревянная застройка, призванная заместить разрушения во время захвата, а потом освобождения Минска в минувшую войну, занимала больше половины его площади. С удобствами во дворе, колодцем метров за сто по улице, печным отоплением, улица без асфальта, раскисающая под дождём и нечищеная зимой, словом — деревенский стандарт, только участки очень маленькие, 3–4 сотки максимум. «Шикарные», по меркам 1969 года, хрущёвки-пятиэтажки образовали всего несколько районов, более современные дома, до девяти этажей, лишь начинали строиться, на весь Минск их новых всего несколько — для номенклатуры. С лифтами!

До этого лифты самого древнего вида в сетчатых колодцах присутствовали лишь в «сталинках», образовавших после войны проспект имени усатого генсека, позже переименованный в Ленинский. Он стал витриной нового советского города, прежний центр Минска из двух- и трёхэтажной каменной застройки начала ХХ века сохранился лишь очагово, потеснённый сталинским ампиром. Зато сохранились Пищаловский замок, то есть городская тюрьма, и не менее мрачное здание НКВД у Кафедрального собора, в годы оккупации использованное по тому же назначению нацистами из СД, потом снова НКВД и КГБ, пока чекисты не получили, наконец, дом с колоннами на проспекте. Говорят, пыточные подвалы засыпали и входы залили бетоном… Страшно представить, какие призраки бродят по этому зданию!

Правда, подъезд лёхиного дома ничуть не напоминал мрачные исторические места. Он выглядел пошарпанным, хоть лет ему совсем не много. Скамью у подъезда оккупировали бабки пенсионного типа, похожие на воробьёв на проводе. Леонида с сетчатой авоськой в руке проводили рентгеновским взглядом, набирая материал для четвертьчасового обсуждения. «Небось, к бл… Нюрке на 4-й этаж намылился», послышалось ему, хоть ни одна из старух не разомкнула морщинистые губы, похожие на куриную гузку. В подъезде активно воняло кошачьей мочой.

Открыла Варя. Улыбнулась.

— Привет! Заходи. Лёша звонил, вот-вот придёт.

Яркая брюнетка, что называется — выбор для улучшения породы, она некоторое время колебалась, в каком направлении вести охмурёж. Высокий светловолосый Леонид с ясным взором, простым лицом сельского парня и крепкими кулаками представлялся более удачным экземпляром самца. Но в его взгляде сквозило нечто… Как-то призналась, что глаза парня старше самого Лёни лет на сорок, видят словно насквозь, и от той проницательности ей жутковато. Лёха был ниже ростом и шире в том месте, где полагается быть талии, «в строевом отношении подтянут» — не про него. Но ОБХСС и жилплощадь в Минске с лихвой компенсировали издержки экстерьера. К тому же красотка-брюнетка с истфака БГУ для такого мента — суперприз, будет держаться руками, ногами и свистком, не думая свернуть налево.

— Варя! Хто ето? — донёсся скрипучий голос из дебрей квартиры.

— К Лёше товарищ пришёл, бабушка!

— Не долго только, хорошо?

На лице красотки мелькнуло страдальческое выражение и исчезло словно облачко, унесённое ветром. Леонид знал, насколько «наличие жилплощади» вышло молодой паре боком. Крохотная полуторка была поделена, двоюродная бабка Лёхи заняла дальнюю комнату, молодожёны спали в проходной. Кухня где-то в пять или около того квадратных метров служила всем троим. Ниже подоконника разместился «хрущёвский холодильник», то есть ниша, выдвинутая наружу дома, в июньскую теплынь бесполезная. Продукты хранились в голосистом «Саратове», выдавленным из кухни в проходную комнату, ближе к чёрно-белому телевизору «Нёман», единственному в квартире, у многих и одного-то не имелось. Диван-кровать, на которой спали Лёха с Варей, днём складывался, и бабка Матрёна проводила на нём все время до позднего вечера, даже в часы, когда ни по одному из двух каналов не было трансляции, и телевизор дремал, укрытый белой салфеткой.

Сейчас «Нёман» орал на полную мощность единственного одноваттного громкоговорителя, что было очень кстати. Пришёл Алексей, однокурсники-друзья обнялись, все трое закрылись в кухне, и звуковой барьер от стенаний Людмилы Зыкиной в ящике позволил говорить, не посвящая Матрёну в их дела.

— Тесно вам, — не стал лукавить Леонид. — У меня хата в райцентре, газ провёл, сделал нужник в доме, чтоб не бегать по морозу в дальний конец участка. Можно жить. Простор! Только ванной нет, в баньку хожу — с веником парюсь. У вас… Одно слово — Минск.

— Считаешь, я неправильно выбрала мужчину? — хлопнувшая пару рюмок водки, Варя распустила язык, её супруг насупился.

— Правильно выбрала. Лёха — примерный, домовитый. Бабка… Ну, потерпите. А я… Я сам не знаю, чего хочу. Едва не посадили. Месяц под следствием, под подпиской о невыезде, три дня в КПЗ отсидел. От службы отстранён, денежное довольствие заморожено. Словом, не надо тебе, Варя, такого счастья.

— Иди ты… — не поверил Алексей. — Что шьют?

— Мелочёвку всякую. Хранение наркотиков и неучтённых боеприпасов. В довесок — умышленное убийство с отягчающими обстоятельствами. Расстрельная статья.

Даже Зыкина в телевизоре замолчала. Правда, ей аплодировали, Леониду — нет.

— По сотой статье и на подписке о невыезде? — снова изумился Лёха.

— Даже подписку отменили. В кармашке справка, что невиновен. Но поставили условие: уйти из милиции с понижением.

— Юрисконсультом в райпотребсоюз? — сочувственно предположила Варя.

— Хуже. В особый отдел при Прокуратуре СССР. В отдел по борьбе с милицией. Логика у товарищей простая: если милиционера обидели ни за что коллеги-менты, он будет их рвать зубами аки бешеный пёс.

— Отказаться никак? — спросил Лёха.

— Можно. Только тогда большие дяди, сделавшие это предложение, умыли бы руки, и от обвинений в убийстве пришлось бы отмахиваться самому. Без гарантии успеха.

— Да, ты влип. Ну, хоть так. Варя, давай выпьем за всё хорошее. Жизнь наладится, тоже женишься, детки пойдут…

Судя по тому, что его супруга в третий раз опрокинула 50 грамм, вряд ли была беременна. Почему тянут, Леонид не уточнял, хоть и мент, но деликатный. Лёха сам раскололся:

— У нас никак. Представь, лежим и ждём, пока бабка захрапит. А у неё бессонница. Встаёт и идёт в туалет, шаркая тапками. Кряхтит, возвращается. Снова ждём. Начинаем, а я сосредоточиться не могу — бабку слушаю. В общем, у Вари шансы залететь как у девы Марии — только непорочным зачатием.