Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич - Страница 61

— Че там с салоном нашим, кстати? — спросила она.

— Ну ничего. Я мимо шла, на нем написано, что продается прям вместе с оборудованием. Но тут за три дня никто не купит сейчас.

Три дня назад Ульяне было весело и лихо думать о том, как она придет к Анатолию Сергеевичу и кинет ему бабки в лицо, как тот охренеет. Вот бы снова это почувствовать. На, сука, поувольняй тут еще меня. Теперь я здесь буду хозяйка, и я буду решать. А ты — ну-ка живо собрал манатки и съебался из кадра! Ульяна прислушалась. Вот как со дна колодца эхо от «Ау!» возвращается — так же аукнулось слабенько в ней давешнее предвкушение того, как она будет Анатолия Сергеевича топтать. Но это все же было что-то, хоть какой-то звук.

— Я его выкуплю, — сказала она Кристинке. — Выкуплю и обратно тебя на работу возьму. И платить тебе буду в два раза больше.

Кристинка аж вспыхнула, так обрадовалась.

— Реально?!

— Ну.

— Ульяныч! Можно, я тебя поцелую? Если че, могу и взасос!

Они обнялись.

Кристинка прижалась к ней всем телом, трепетала от счастья. Получалось, что с этими бабками можно было что-то путное сделать. Ульяна не отпускала ее от себя, грелась.

В похоронном агентстве Татьяна вдруг забеспокоилась, что они Сашу так представят, что будет всем видно: безногого хоронят. А ей не подходило, чтобы люди видели. Не потому что за Сашу стыдно стало, а просто вот... Ну чтобы ему еще что-то хорошее сделать напоследок. Чтобы красавцем хоронили.

Вот и стала с ними ругаться, чтобы дали еще две подушки и уложили их так, как будто ноги, а сверху покрывальце чтобы какое-то. Те стали говорить, что подушка полагается только одна, в голову, и так уж она атласная, хотите — из дома несите. И Татьяна принесла из дома две перьевых хороших подушки, только что купленных, и сделала из них Саше ноги под одеялом.

Так-то его и прихорошили, и расчесали аккуратно, чтобы шрамов на голове не было видно, а лоб спрятали под бумажный венчик с образом Христа. Хоронили в парадной форме, купили ему с отцом, а в руки Татьянина мать ему свою икону Николы Угодника дала.

Он лежал в гробу нарумяненный, только глаза глубоко запали, не похоже было из-за глаз на спящего. Сидела Татьяна рядом с ним, сидела, и все вспоминала: и свинку, и краснуху, и слизней на капусте, и как в лесу потерялся, и двойки по математике, и «Дядю Степу». Любовалась на пластмассового пупса в гробу, а только пупс это не был Сашкой. А где Сашка ее тогда был?

Нигде.

Опять поправила ему значки на груди, погладила чужую руку. Проверила — не вылезает ли из-под бумажки уродливый бурый шов? Нет. Все красиво было, все было прилично. По-людски.

Не хотела вспоминать, а вспомнилось, как Сашка на нее смотрел от военкомата, от автобуса, куда она его привела. Смотрел так, как будто это розыгрыш, как будто сейчас все отменят и домой отпустят обедать.

Ну вот, потом все приехали, подняли гроб на плечи, погрузили его в автобус, попылили на Козицинское кладбище. Как с большой дороги свернули, автобус стало на ухабах покачивать, и люди все, сидевшие в автобусе у гроба, мотались тоже вправо-влево, а сам гроб был хорошо приделан, ровно стоял.

Приехали на кладбище, а там этих могил! С флагами бело-сине-красными. Даже как будто и не кладбище, а парад. И венки, венки. И фотографии, фотографии. Все мужские лица. Ну и где-то в самом конце, у деревьев уже, сделали для Сашки место. Вместе со всеми, на Аллее Героев. У Сашки уже устроено было, только гроб положить, а они там уже еще дальше копали.

Как вылезли из автобуса, матка зарыдала.

— Вот, Санечка, ведь сколько людей пришло с тобою проститься, все тебя любят, а ты и не увидишь, — говорила он ему.

— Мам! Иди хоть за гробом, а не обгоняй! — цыкнула ей Татьяна.

Ей тоже было Сашку очень жалко, но сейчас Сашке больше было нужно, чтобы все достойно прошло. Он все ж таки боец, погибший. Надо его было чинно похоронить, как положено. Вот она для этого все сделала, что могла, Виталя-то запил, как узнал, ну и поминай его, как звали. А приготовления все на ком? На Татьяне. Татьяне и гробовщиков рассчитать, и место подтвердить, и с батюшкой договориться, и могильщикам бутылку, и всем. И захочешь поплакать, а в голову ерунда лезет. Специально вот пораньше перед гробом села, чтобы прочувствоваться, а вспомнила не то.

Ну вот, дошли. Поправила Виталю, дала Теме подзатыльник, матери сделала замечание. От военкомата был какой-то мужик в погонах, он подошел уже к погребению вместе с батюшкой.

Это хороший был день для похорон-то, не жаркий, облачка белые заслоняли солнце иногда, листва шуршала на деревьях, которыми могильное поле обсадили, спрятали от дороги, и птицы чирикали. В такой день на даче хорошо.

— Ну вот, Сашка, теперь тут будешь, — сказал сыну Виталя, когда гроб донесли.

— Лазаренко Александр погиб при выполнении своего воинского долга на специальной военной операции, — раскатисто произнес военный. — Защищая наше Отечество от врага. Вечная память герою.

Пожал руку Витале, передал слово попу, и пошел к другим таким же людям через двести метров.

— Со святыми упокой, Христе, душу раба твоего Александра, — запел батюшка. — Идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная.

Батюшка был молодой, русый, в очках, бороденка у него была жидкая совсем, как будто он ее никогда не сбривал, а голос низкий, ладный. Прочитал первую часть, а потом шепотом подсказал тем, кто рядом с ним стоял:

— А теперь вместе... — и подал пример, как ноты петь. — Вечная память!

— Вечная память! Вечная память!

И только потому что Татьяна за всеми приглядывала, еще издалека увидела она Ульянку. По росту узнала ее и по походке. Ульянка торопилась, не по-кладбищенски шла, не чинно, а как будто за хлебом вышла. Добежала, встала, не поздоровалась. Одета она была черт-те во что, чуть ли не в джинсы. Татьяна ей выволочку тут устраивать не стала только из уважения к похоронам. Позволила постоять. На Татьяну она не смотрела, смотрела на Сашку. Кто-то ей сказал, небось, Виталя.

Допели молитву.

А Татьяна, пока пели, поняла одну вещь. И эта вещь так стала ее колоть изнутри, так резать, что она ее в себе не удержала, хоть и пообещала себе похороны не портить. Встала у Сашкиного изголовья, и когда Ульянка подошла к ней целовать на прощание Сашку в лоб, она ей прошипела:

— А ты меня обманула ведь. Сказала, что в другой день поедешь. Ты меня ведь если б не обманула, я бы еще его живым застала. Хоть поговорили бы с ним, успели.

— О чем? — спросила у нее Ульянка, не глядя.

— А о тебе. Отговорила бы, был бы живой сейчас. Если б не твоя свадьба, наш Сашенька жив бы был!

— Ульяна пожала плечами.

И только тут у Татьяны глаза открылись, оттуда хлынула вода, и она зарыдала в голос.

Попросили Кирюху специально пораньше на сей раз вернуться; Марина запекла в духовке свинину с чесноком, которую он с детства обожал, картошечку обжарила. А он все равно опоздал, и свинина окоченела.

Забежал в ажитации. Телефон у уха, мурчит туда упоенно:

— Прости, кошечка, я сегодня на домашнем. Да я после вчерашнего просто битый пиксель. А завтра я восстану из мертвых и обещаю на твоем сете быть в фан-зоне со светящимися палочками и порнстар мартини! I’m your biggest fan, ты же знаешь! Да, мадам Диана, вы сможете меня наказать. Ну прости, пожалуйста. Живу мечтой о встрече.

— Наконец, помыл руки и заскочил в кухню.

— Вау! Это в мою честь, что ли, такое пиршество?

— Ну конечно! — улыбнулась ему Марина. — Голодный?

— Как зверь.

Он набросился на эту свою детскую свинину, заурчал прямо, а Максим только подлил себе виски снова.

— Может, хватит? — попросила Марина.

— Он сделал глоток — опять большой, больный — и сказал сыну:

— Кирюх... Мы с мамой с тобой хотели поговорить.

— Валяйте, говорите! — позволил Кирилл.

— Мы считаем, что тебе надо уехать из страны.