Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич - Страница 42

Че ты пристала, как банный лист?

С самого-то утра Татьяна еще была добрая, на вчерашнем счастье ехала, но ближе к полудню остался от этого топлива один перегар. Ульянка на эсэмэски не отвечала, и каждая неотвеченная еще чуть-чуть подкручивала ворот, на который наматывались Татьянины кишки: она людей кишками чувствовала, от кого спокойно, а от кого тянет. Вчера, когда с Ульянкой говорили, тоже вообще-то шевельнулось там, но Татьяна отмахнулась, не хотелось портить себе радость сомнениями. А может, что и зря.

Но и еще кое-что случилось. Виталя со строительного рынка принес журнал, Татьяна заварила себе утренний кофе по-своему: размешала полторы ложки растворимого на три ложки сахару, села листать этот журнал, и на предпоследней странице увидела большую рекламу, что коттедж продается. Коттедж был кирпичный, построенный уже, только без ремонта, в Семенково, это от города, так-то, минут десять на машине. Двести метров! Двести три даже. А денег — всего десять миллионов. За такую-то домину... Стала просто так, для себя, как зарядка для ума, складывать. Если бы квартиру продать, ипотечные вернуть, и потом все Сашкины выплаты собрать — и за тяжелое ранение, и по инвалидности, первая группа, и еще за выход со службы, ну и поторговаться за этот их коттедж еще — легко продавалось бы, не стали бы уж рекламу вон ставить! Может, миллион скинут, а может, и полтора. Двести-то метров, поди плохо? Тут и Сашку разместить можно, а хоть и Ульянку, и мать можно из деревни забрать, а кстати, и продать ее избу с участком, всех можно подобрать к себе под бок, да и жить-не тужить. Все рядом, всех видно. Тут и за Сашкой удобней ухаживать, и Ульянка не распустится, и матка под присмотром, а то уж ездить к ней больно долго, надоело.

Началось как фантазия, а потом засосало. А почему фантазия-то? Деньги все Сашкины были, для родителей-то неужели бы он не захотел это сделать все? Кто его воспитывал-то? Родители. И ухаживать, поди, мамка станет. А Ульянку бы уж приткнули тоже. Надо было только с ней так подружиться, чтобы она Татьяну как мать слушалась. А то и лучше матери.

Первую эсэмэску она ей послала, когда стала с утра свой день расписывать. Вторую — когда не смогла дозвониться до Сашки, а третью — когда ответил за него этот Алексей, который с ним в палате лежал. Ответил и все ей доложил, что Сашку забрали, что резать будут.

— А скажи... Он как хоть?

— Да ниче, в принципе. Бодрячком, — он вроде это ей ровно сказал, спокойно, но так ровно, как курицу уговаривают, перед тем как ей бошку топором тяпнуть.

— Плохой он, да? — поймав его на этом, стала допытываться Татьяна.

— Ночью в реанимацию забрали, а потом вот на операцию экстренно.

— Господи Иисусе, — всхлипнула она, сама от себя не ожидала.

— Да вы это, че... Нормально все будет, — пообещал ей Алексей. — Он крепкий пацан, так-то. Без ног, а молодцом.

Он с ней негрубо был, Алексей, может быть, о собственной мамке думал.

— Спасибо. Спасибо, Алеша. Я тебе позвоню еще, можно?

— А че, звоните.

В глаза-то Сашку нельзя было пожалеть, чтобы не кис; дашь слабину — а он тоже разнюнится, еще жальче его станет, ему так и самому будет тяжелей; а надо, чтобы он себя не жалел. Татьяна и никогда ведь с ним не миндальничала, ну и тут не собиралась. Будешь нежничать — бабу воспитаешь, или того хуже — распустишь их еще, пойди их потом в узде удержи, или сопьются, или сядут. Пацанов растить — такое дело.

Это одно. А другое — чтоб он не думал, что мать перед ним заискивает, что засомневалась в себе и в том, что сделала. Мать права и всегда права.

Ну вот и написала, чтоб Ульянку про операцию поставить в известность. Но та не чухалась. Сначала Татьяна за Сашку обиделась, а через обиду все уж и пошло-поехало. Вот ведь, рассказывала: дескать, вся-то она испереживалась, а от самой ни слуху, ни духу. А я ведь ей навстречу иду, с собой готова взять, не в коттедж жить, так хоть в Москву съездить, ну а там уж как пойдет, поглядим на ее поведение. И так через себя переступила ради Сашки, чтобы его не обижать — ладно, прикипел он к этой своей манде ивановне, так и я уж не какая-то прямо ведь змеюка. Ради Сашки, да! — а ей-то на Сашку не насрать ли? Вон ведь, не наберет сама, не спросит, ни даже ответить не соблаговолит. Ну у ней-то, поди, тут пока что свои дела — небось, повеселее. А что за дела такие, чтоб даже на эсэмэску ответить оторваться не могла?

Терпела-терпела, не вытерпела. Позвонила.

Надо было уже ее голос услышать — как звучит, не криво ли?

Пи, пи, пи, пи, «Здравствуйте, Татьяна Николаевна». Опять на десятый только раз. И таким тоном, как чужие, как будто у них теперь общего дела не было.

— Что не отвечаешь?

— Да я траванулась чем-то. Суши ела вчера, вот ими, может. Лежу.

— А дома бы ела ты... Ну уж ладно. Что, к вечеру-то оклемаесся?

— Не знаю. А мы до завтра не можем подождать, Татьян Николавна?

Кто-то у нее в трубке крикнул, кто-то засмеялся. Потом ветер будто бы налетел, зашуршало.

— Кто там у тебя ржет-то?

— Да это я с открытым окном просто... Во дворе это.

Татьяна помолчала, дала еще Ульянкиной трубке подслушать, что там, вокруг. Но больше ничего не происходило, прикрыла она, что ли, трубку рукой.

— А с Сашкой что, тебе не интересно?

— Ульяна вздохнула. Подождала.

— Да все мне интересно, Татьян Николавна. Знаю я, что с ним.

— Откуда хоть?

— Он мне дозвонился.

— Когда это?

— Вчера. После вас.

Так. Без нее, без Татьяны, выходит, уже там договариваются. Сами с собой, напрямую.

— А про сегодня знаешь?

— Про операцию? Знаю.

— И поехать не хочешь?

— Я хочу, я больная просто, Татьян Николавна, — лязгнула Ульянка. — Чего сегодня-то ехать, если он пока то, пока се, пока в реанимации. Все равно же к нему не пустят.

— Все-то ты знаешь, — сердито ответила Татьяна.

— Ну я ж тоже переживаю, не только вы одна тут!

— Ладно мне! Давай лечись.

Отрубила Ульянку и стала думать. В конце-то она стала по-людски звучать, разбесилась, когда Татьяна ее вывела. Ну и поговорила с Сашкой. Хорошо, не равнодушная. Ну, отравилась сушами своими, бывает. Еще рыбу сырую она станет беременной жрать! Эх, забыла ввернуть.

Ладно. До завтра обожжет.

Что вот она до Ульяны докапывалась? Чуяла все потому что.

А сколько еще Ульяна сможет тянуть волыну? Уже там такие подозрения, что следующий раз уже, глядишь, и электрошоком ее пытать будет, допрашивать. Выцыганила себе Ульяна времени до завтра, изовралась, но выторговала — а зачем? Завтра все равно все схлопнется: все, что она там себе навоображала, все превратится обратно в тыкву, сука, все — в пыль. Приедет Татьян-Николавна и ошпаренными своими пальцами все скомкает, сломает и все себе загребет. Не надо тебе, Ульянка, другой жизни, а выкормышу твоему и никакой жизни не надо. Подавай-ка все сюда, нам нужнее. Так, что ли? А Ульяна это просто схавать все должна, получается? А с чего? Из уважения к ней, что ли? Ага.

Это, значит, все, что Ульяна вилами по воде нарисовала, отдать ей, пусть жрет? Новостройку в Одинцово, где тесная, но уютная квартирка, кухонька-комнатка? А ведь туда уже новый жилец въехал, Сашин сын, сладкоежка; Ульяна не за себя теперь старалась, не за себя одну. Она успела уже покатать его коляску по одинцовским прямым улицам, примерилась к каруселям, к песочницам, детскую поликлинику уже приметила, разведала и где «Пятерочка», и где продуктовый рынок. Уже по-другому, как местная жительница, посмотрела из-за МКАДа на зарево ночной Москвы, когда-то несбыточное, а теперь сияющее лично ей, как горящее в темноте окно — замерзшей мошке. И вот теперь, когда уже были туда маршруты проложены и тропинки протоптаны, что же, и это, и все остальное надо было похерить — только потому что Татьяна Николаевна так сказала? А она-то, а Ульяна-то когда уже будет жить?

Нетушки.

Подошла Ульянина очередь и становиться, и быть. Она долго ждала, тридцать лет ждала и не пиздела, а теперь она уже отступать не станет. Потому что следующего раза может и не быть.