Прапорщик 1914: Прорыв (СИ) - Градов Константин - Страница 6

Глава 3

Перекат

В два часа Свиридов перенёс огонь на левый рукав, и над правым стало тихо.

Тишина эта была хуже стрельбы. Всю ночь у нас над головами ходило железо, и человек к нему притерпелся; теперь оно ушло влево, и правая половина мира осталась голой.

Четверо вышли сразу, без задержки, потому что задержка тут и есть самое опасное.

Я стоял у бруствера и слушал.

Слушать было почти нечего. Ножницы на проволоке дают не щелчок, а короткий сухой звук, вроде того, с каким переламывают сухую ветку в кулаке, — и то лишь тогда, когда режут неправильно, с размаху. Правильно резать — это прижать проволоку к колу и жать медленно, покуда она не подастся. Так учил Шадрин, и так его слушались.

Резать проволоку ночью — работа не храбрая, а нудная.

Лежишь на боку, потому что на животе не подлезешь под нижнюю нить. Левой рукой держишь проволоку у самого кола, чтобы она не пела, правой заводишь ножницы и давишь весом, а не силой. Проволока подаётся не сразу: сперва идёт вязко, потом сухо щёлкает, и в этот последний миг её надо не отпустить, иначе конец отскочит и ударит по соседнему ряду, а тот отзовётся на двадцать шагов в обе стороны.

Один ряд — это три-четыре нити. Полос было три. Всего по счёту выходило под сорок нитей на ширину прохода, и это если резать в один коридор, не расширяя.

Мы считали, что четверо возьмут его за два часа.

Мы ошиблись не в людях и не в ножницах. Мы ошиблись в земле: за сутки бомбардировки её насыпало на нижние ряды по колено, и каждую нить приходилось сперва откапывать руками, чтобы добраться до неё ножницами.

Дроздов работал третьим слева, у самого края.

В команду он попал зимой, с нарочским пополнением, и за полгода я узнал про него то немногое, до чего обычно добирается командир: тридцати восьми лет, смирный, не пьёт, руки хорошие, дома старуха мать и сестра в прислугах в Гомеле. В поиск накануне он пошёл третьим и вернулся цел, а нынче попросился сам — сказал Михееву, что раз уже ходил, то дорогу знает.

Дорогу он и вправду знал. Он вывел троих к тому же кусту жерди, от которого мы отмеряли всё в предыдущую ночь.

За первые полчаса они срезали двенадцать нитей.

Я знал это не по звуку, а по Тарабрину: он лежал на бруствере с часами и записывал каждый раз, когда Ковтун подавал условленный знак фонарём, обёрнутым в тряпку, — короткая вспышка в нашу сторону, в землю.

Одна вспышка — четыре нити.

К половине третьего вспышек было три.

В без четверти три германец начал понимать.

Он понял не про нас. Он понял, что наш огонь, всю ночь ходивший по обоим рукавам, второй час бьёт только по левому. Человек, который сидит в такой же яме, как я, и слушает тот же шум, сделает из этого один вывод: раз левый долбят, значит, пойдут в левый.

И он послал людей к левому — тех самых, что накануне ставили новый ряд.

Они прошли поперёк, в двадцати шагах перед нашими четырьмя, и не заметили их, потому что смотрели туда, куда ложились наши снаряды.

Так свиридовское враньё сработало ровно наполовину. Оно увело германца от правого рукава — и провело его прямо через то место, где лежали мои.

Дальше я знаю не по своим глазам, а по трём рассказам, сведённым в один; расхождения между ними я потом выправил, а тут даю так, как выходит по всем трём.

Германцы прошли. Через минуту один из них вернулся.

Он наступил Дроздову на руку.

Дроздов лежал под нижней нитью, вытянувшись, и рука была выброшена вперёд, к ножницам. Он не крикнул. Он остался лежать, а германец, почувствовав под сапогом не землю, шагнул назад и постоял.

Потом он бросил гранату.

Бросил не в них — вслепую, назад через плечо, как бросают, когда не знают, куда бросать, и хотят только уйти живым.

Граната легла в трёх шагах от Дроздова и в семи от Турова.

Дроздова убило сразу. Осколок вошёл под левую лопатку, и он умер, не подняв головы, в той же позе, вытянув руку к ножницам, — Ковтун потом сказал, что сперва даже не понял, отчего он перестал работать.

Турову рассекло бедро вскользь и посекло левую щёку.

Шадрин с Ковтуном взяли обоих — живого под руки, мёртвого за ремень — и оттащили за складку. Германцы к тому времени бежали к себе, и по ним никто не выстрелил: Зотов держал машину и помнил приказ.

В четверть четвёртого четверо вернулись втроём.

Туров дошёл сам. Он сел на дно хода, вытянув ногу, и фельдшер резал ему штанину, а он смотрел на мои сапоги и говорил.

— Восемь шагов, — сказал он. — Восемь, ваше высокоблагородие. Не двадцать.

— Понял.

— Мы бы дорезали. Нам оставалось на четверть часа работы. — Он замолчал, пока фельдшер затягивал. — Дроздов держал последнюю нить руками, чтоб не звенела.

Восемь шагов.

Проход, в который по всякому счёту следует пускать не больше отделения зараз, а мне в него идти шестьюдесятью четырьмя.

Тело Дроздова положили за поворотом, накрыв. Больше я о нём ничего не знал и уже не узнаю.

Михеев поставил в правом столбце третье имя.

Остаток ночи ушёл на то, чтобы переложить всё под восемь шагов.

Восемь шагов — это не проход, а горловина. По девяти пунктам горловину положено проходить отделениями, с промежутком, а не партией разом; и по тем же девяти пунктам за горловиной сразу назначается человек, который стоит и считает вслух проходящих, чтобы задние знали, сколько впереди.

Я переписал на Турова, а Турова унесли. Значит, переписывать пришлось на ходу.

Вторую партию принял ефрейтор Синицын — не потому, что был лучшим, а потому, что оказался старшим по времени в строю. Я говорил с ним семь минут при огарке и знаю теперь эти семь минут наизусть.

— Восемь шагов, — сказал я. — Первым отделением проходишь ты сам. За горловиной становишься и считаешь вслух. Не командуешь — считаешь. Понял?

— Понял, ваше высокоблагородие.

— Второе отделение идёт, когда ты крикнешь «десять». Третье — на «двадцать».

— А ежели меня не будет слышно?

Слышно его быть не могло, и он это знал, и я это знал, и мы оба сделали вид, что вопрос решён.

— Тогда по времени. У Ковтуна часы.

Он козырнул и пошёл к своим. Через три часа его убило перед горловиной, и он не успел крикнуть ни одной цифры.

Артиллерия взялась в полную силу в четыре.

Она била час с четвертью — всё, что оставалось от нашей доли по расписанию, и била по первой линии, по изгибу и по ходу сообщения, тремя задачами, расписанными восемнадцатого мая.

Последние четверть часа люди сидели в ходе на корточках, спиной к стенке.

Никто не разговаривал. Кто-то жевал. Двое молились, не скрываясь и не напоказ.

Молодой из пришедших двадцатого спросил у Сороки, надо ли снимать шинель.

— Не надо, милый. В ней теплее лежать.

— Так ведь бежать.

— Бежать, — согласился Сорока. — Оно, конечно.

Он не стал объяснять и отвернулся, и молодой шинель не снял.

В пять пятнадцать огонь пошёл дальше, в глубину.

Это и был сигнал. Ни ракеты, ни свистка сверху. Перенос огня — вот всё, что тебе скажут.

Тишина после часа с четвертью бомбардировки бьёт по ушам сильнее самой бомбардировки.

Первым встал Тарабрин.

Он встал, оправил ремень и пошёл. Не крикнул. Не махнул рукой.

За ним поднялась вся партия — не потому, что услышала команду, а потому, что все смотрели на него.

Вышли двумя цепями, по восемь шагов между людьми.

Первые двадцать шагов он шёл не пригибаясь и не бегом, а тем скорым деловым шагом, каким ходят по хозяйству, и вёл прямо на широкую дыру левого рукава. Люди за ним не жались друг к другу — за месяц ученья это вбито глубже страха.

Германская первая линия молчала.

Она молчала не оттого, что там никого не было, — оттого, что там сидели в блиндажах и ждали, пока кончится перенос. Наши снаряды ушли в глубину, а им надо было ещё выбраться, разобрать вход, поставить машины.