Прапорщик 1914: Прорыв (СИ) - Градов Константин - Страница 59

Между линиями было немного. На карте — палец.

Обе линии на карте были проведены одним человеком и одним карандашом, и обе в равной мере приблизительны; но приблизительность эта относится к рисунку, а не к существу, и существо было в том, что мы стоим не там, где по всем расчётам должны были стоять, и стоим западнее на те самые пять с половиной вёрст.

Расстояние это на карте измеряется пальцем, а на местности — это то, что мы удержали двадцать шестого августа, покуда я сидел за рекой; и оплачено оно восемьюдесятью семью нашими и четырьмястами пятьюдесятью на отданной версте.

О последнем в докладе не было сказано ни слова, и я не стал прибавлять, потому что доклад делался не о цене.

Потом принесли Георгиевское оружие, и я его получил, и расписался в получении, и на этом первая часть утра кончилась.

Вторая началась с того, что все вышли, кроме одного.

Ланского я не видел с июня, и за эти три месяца он сделался генерал-майором и перешёл из корпуса в штаб армии, и оба эти обстоятельства заметны были только по погонам, потому что говорил он ровно так же, как летом, — то есть коротко и не давая себе труда быть приятным.

Он начал с бумаги, лежавшей у него на столе отдельно, и бумага эта была приказом об утверждении сводной особой части при армии — постоянной, штатной, с номером, с положенным довольствием и с правом требовать людей и материалы через штаб армии помимо дивизии.

Всё, чего я добивался с четырнадцатого года — с тех пор, как в первый раз попробовал объяснить командиру роты, отчего проход в двенадцать шагов не проход, — лежало теперь на этом столе, отпечатанное в четырёх экземплярах, с номером, с печатью и с правом обходить ту инстанцию, которая полтора года отвечала мне «не предусмотрено».

Первый раз я дошёл до подписи. Потом вернулся к середине, где два соседних пункта начинались с моей фамилии.

Начальником части назначался я.

А следующим пунктом того же приказа — тем же числом, той же подписью — начальник этой части откомандировывался в распоряжение комиссии при Особом совещании, и на время его отсутствия исполняющим должность назначался поручик Туров, с производством в штабс-капитаны.

Одна бумага. Два пункта. Между ними запятая.

— Я подписал вчера, до вашего приезда, — сказал Ланской, не дожидаясь вопроса. — И подписал не для того, чтобы вас обидеть, а для того, чтобы вы прочли оба пункта разом и не тратили вечер на догадки.

Он придвинул приказ ко мне ещё на вершок.

— Часть утверждена оттого, что она работает. Она работает оттого, что её работа не зависит от одного человека. Это доказано в августе, при вас и без вас, и доказано числами, которых я не стану вам пересказывать, потому что вы их знаете лучше меня.

И дальше он сказал то, что я с тех пор повторяю про себя всякий раз, когда мне хочется считать себя незаменимым.

— Ваша часть утверждена именно потому, что вас из неё можно вынуть.

Возражать было нечего, и главное — не хотелось: за три месяца, из которых один я провёл в чужой армии, а четверо суток за рекой, у меня накопилось довольно доказательств этого правила, и все они добыты не рассуждением, а тем, что я видел их своими глазами и записывал по вечерам.

Я и не возражал, а спросил только, куда меня вынимают.

Он ответил и на это, и ответил полностью, не смягчая ни одного угла.

С первого октября я поступаю в распоряжение комиссии при Особом совещании, в Петроград, по вопросам инженерной подготовки наступательных операций. Срок не назначен. Чин и старшинство сохраняются. Строевого назначения на это время не будет.

Отказаться я могу.

Отказ будет принят без последствий и без записи.

— И вот тут я обязан вам сказать остальное, — прибавил Ланской. — Отказ вас не спасёт. Он вас отсрочит.

Он разложил передо мной четыре листа с моей фамилией и один за другим загнул их края под палец.

Фамилия моя за это лето попала в четыре доклада, в одну столичную газету и в печатное наставление, разосланное в двести четырнадцать адресов.

Человек, чья фамилия стоит в двухстах четырнадцати адресах, перестаёт принадлежать своей дивизии.

Его будут требовать. Не завтра, так через полгода; не в эту комиссию, так в другую; не с приглашением, а предписанием, и не туда, где ему было бы полезно, а туда, где в тот час окажется свободное место.

— Сейчас вас зовут, и зовёт человек, который вас понимает и который вам полезен, — сказал Ланской. — Через полгода вас возьмут, и возьмёт тот, кому вы понадобитесь на неделю.

— Вы советуете ехать?

— Я не советую. Я объясняю устройство.

Он помолчал.

— Я двадцать шесть лет служу и видел это тридцать раз. Из тридцати человек, которых так брали, двадцать пять пропали в бумагах. Четверо вернулись хуже, чем ушли. Один сделал больше, чем сделал бы в полку.

— Каков был этот один?

— Он умел писать так, чтобы прочли, — сказал Ланской. — И не умел обижаться.

Ответить я обязан был к двадцать второму, и три дня между девятнадцатым и двадцать вторым провёл в расположении, занимаясь обыкновенным делом: принимал жерди, подписывал требования, разбирал спор двух старших партий из-за одного человека.

В первый вечер я написал отказ. Не рапорт — четыре строки на черновике: прошу оставить при части до окончания работ по закреплению. Подпись не поставил и лист оставил под своей тетрадью.

На другой день пришли спорить из второй и пятой партий. Обеим требовался один плотник из сентябрьского пополнения. Вторая ставила оконные рамы в двух новых землянках; пятая переделывала площадки под машины. Старшие принесли числа: восемнадцать рам против двух площадок.

Я отдал человека второй партии. Восемнадцать больше двух.

К полудню следующего дня рам сделали четыре, а площадки не сделали ни одной. Плотник работал прежде с земляком, оставшимся в пятой партии: один размечал и выбирал паз, второй пилил. Разведённые, они оба тратили на каждое соединение втрое больше времени. В карточке Турова это стояло: «плотничает в паре, один мерит плохо».

Я карточки не посмотрел.

Туров переставил двоих других плотников во вторую партию, земляков свёл обратно и к вечеру получил двенадцать рам и одну готовую площадку. О решении мне не доложил — записал перемену в ведомость, где я и увидел.

— Почему не спросили? — поинтересовался я.

— Вы вчера уже решили, — ответил он. — Второй раз спрашивать — только время терять.

Черновик отказа лежал под тетрадью. Я вынул его, прочёл и перевернул чистой стороной вверх.

Три дня я решал именно то, о чём спрашивал Ланской. К вечеру девятнадцатого выходило остаться. После карточки Турова — ехать. Утром двадцать первого я снова не знал: шестьсот двенадцать человек были здесь, а двести четырнадцать адресов — только типографской цифрой.

Причин у меня вышло две, и обе приходилось принимать с оговоркой.

Первая моя, и она арифметическая.

Полторы версты фронта я умею держать лучше всякого, кого знаю. Полторы версты — это в среднем полторы тысячи человек в деле и тридцать-сорок сбережённых за операцию.

Печатное наставление ушло по двумстам четырнадцати штабам. Если из них прочтут и исполнят хотя бы двадцать — это тридцать тысяч человек в деле и от шестисот до восьмисот сбережённых.

Считать я умею, и этот счёт не в пользу полутора вёрст.

Я его переписал трижды, меняя допущения в худшую для себя сторону: сперва положил, что прочтут и исполнят пятьдесят из двухсот четырнадцати, потом двадцать, потом десять.

При десяти выходило всё равно вдвое больше, чем я сберегу руками до конца войны, если проживу до конца войны и все эти годы буду держать свои полторы версты без единой ошибки.

У счёта этого есть изъян, и я его вижу: тридцать-сорок сбережённых на полутора вёрстах — величина проверенная, я её мерил руками, а шестьсот-восемьсот в двадцати чужих полках — величина предполагаемая, и мерить её нечем и некому.